Читаем Фомка-разбойник полностью

В центре есть две-три прямые улицы».

Я поднял глаза от записной книжки.

Да, улицы здешние нельзя назвать прямыми.

Окно нашего номера выходит на перекресток.

Одна улица скачком бежит вниз, в овраг. Другая, как пьяная, выписывает какие-то дикие вавилоны и скатывается в большую лужу. По берегу лужи бегают-посвистывают кулички. Напротив – деревянный дом с мезонином. Ничем не возмущенная пыль на немощеной дороге. Парочка на лавочке у ворот. Сибирский разговор – кедровые орешки.

Тихонько тренькает балалайка.

День, а тянет подремать. Вдруг громкая с присвистом песня:

Стучат окна, высовываются встревоженные лица. Испуганно кидается пыль из-под ног крепко шагающих призывников в штатском. Сзади – шумная ватага ребятишек, бузливой молодежи.

И кажется: в город вошли красные…

Громкая песня стряхнула дрему. Опять хватаю записную книжку.

«…Тюмень… самый оживленный торговый и промышленный пункт во всём Тобольском округе… Пункт железного пути и начало великого водного пути, прорезывающего всю Западную Сибирь».

Разом вспомнились свистки паровозов, грохот пролеток, какие-то бородачи с мешками, какие-то экспедиции с рюкзаками за спиной. Что твой Свердловск! Это – вокзал Тюмени.

И пристань: весь в электричестве, белый, как салфетка, пароход. На том берегу Туры – огни, гремит железо, мелькают тени – даром что ночь. Там – судостроительные верфи, механические, машиностроительные заводы, железная жизнь. Свердловск!

А посередке, в центре города – тихий дом с мезонином, болотные кулички.

На пароход забрались с вечера.

Машина-то, она прытко идет, а сидеть неудобно.

– Обожди, ветер будет, как начнет пароход швыркать, как начнет! Будет тебе удобство.

Сквозь сон слышу разговор за окном. Мерно хлопают колеса.

Поднимаю жалюзи, – солнце бьет в глаза, блеск воды.

Весь день торчим на палубе. Валентин забросил карандаши, пишет акварель за акварелью. Часы текут плавно, неспешно: речное, пароходное время.

Отрадна, тиха гладь неширокой Туры. Отлогие берега – песок да глина, тальник, частый осинник, толстоголовые ветлы.

Долго идет – и ни одной деревни, ни одного человека. Стайки уток взлетают с заводинок, кулички семенят по грязи. Белые крачки – маленькие, востренькие чайки – трепыхаются в воздухе и вдруг стремглав вонзаются в воду.

Их не пугает неповоротливый наш пароход.

Вот наконец первые лодки. Необычайной формы лодки: с очень высоким носом, с высокой кормой, узкие. Напоминают пироги индейцев.

В них люди с раскосыми глазами, без усов и бороды.

Лодки легко скользят по глади и скоро исчезают в зелени берегов.

Видны только головы да плечи людей. Они медленно летят, летят над травой, скрываются за кустами: лодки ушли протоками.

Берег поднимается и опускается, и вдали на нем видны крыши, над ними минарет, легкий полумесяц блестит на солнце.

И кажется: мы – в древнем Сибирском царстве.

«Жорес» – пароход наш – дает гудок. Колеса хлопают реже. Мы медленно подходим к берегу.

Никакого признака пристани: на сибирских реках пароход обходится и так. Мы даже не заворачиваем, как полагается, носом к течению: «Жорес» останавливается, как шел, и отдает якорь с кормы.

Над невысоким обрывом возникают лошадиные морды. Над ними – головы в бараньих шапках, лица с азиатскими глазами.

С парохода в синих, красных, коричневых, дикого цвета рубахах неторопливо сходят на берег широкоплечие парни. У каждого на плече – ходуля.

Скрываются за обрывом.

Через десять минут они показываются снова. Идут гуськом, попарно. Из двух ходуль у каждой пары носилки. На них – дрова.

Грузчики сбрасывают дрова в машинное и лениво шагают опять на обрыв.

Здесь пароходы не перешли еще на уголь.

В сутки «Жорес» пожирает девяносто кубометров дров. А сколько за лето?

Широкую просеку в тайге прокладывает за лето каждый сибирский пароход.

Проходит час. Всадники легли грудью на шею лошадям, калякают с пароходскими.

На обрыве пестрой гирляндой висят ребятишки.

Татарки устроили на берегу настоящий базар. Продают петухов, масло, яйца, ягоды. Берут нарасхват: на пароходе нет буфета.

«Жорес» дает долгий гудок и один короткий.

Никто не торопится.

Молодежь в трусиках лихо скачет с обрыва в воду, ныряет, плавает.

Пароход стоит еще час. Второй гудок.

Пассажиры с берега подтягиваются на борт. Веселей пошли грузчики:

– Бойся!

Шарахает от них народ, дает дорогу.

Молодайке в овчинном тулупе понадобилось вот: проскочила вперед по сходням.

Высокий грузчик в рубахе дикого цвета двинул, будто невзначай, плечом.

– Бойся!

Куда там – бойся! Молодайка давно уж брык с мостков и плавает по грудь в воде. Тулуп раздулся пузырем, не дает потонуть. Хохот.

Достали баграми.

Третий гудок. Пошли.

Через полчаса молодайка – во всем сухом на баке у развешанного полушубка.

Высокий в дикой рубахе тут же вьется.

– Гражданочка, смени гнев на милость, выстирай рубашечку. Самим недосуг.

– В воду пхать досуг был?

– По случайности…

Не отстает парень. Молодайка ему:

– Да поди привяжи к колесу, к плице-то. До другой остановки так выполощет – и стирать не надо.