Мы разделись. Каждый предмет одежды давался с трудом и, казалось, весил несколько килограммов. Кровь бежала по всему телу, колко билась на кончиках пальцев, гулко стучала в горле, колотилась в голове. И так же отчетливо, как шум собственной крови в ушах, я слышала стук его сердца. Абсолютно везде, в каждой секунде моего бытия билось ощущение пронзительного счастья, как будто вместе с ним в меня проникала вся сладость мира. Я не могла думать ни о чем, кроме этого счастья, а воздуха катастрофически не хватало. Я услышала свой кашель и голос Вардана:

– Э, э, ты дышать-то не забывай. Дышать полезно.

– Кислород – это яд. И мы все… Сгораем живьем… Только… очень медленно.

Пауза.

– Да ты что? Не может быть!

Пауза. Я набрала побольше воздуха.

– Издеваешься, тебе не интересно что я говорю.

Какое-то время до Вардана, видимо, доходил смысл моих слов. Потом он откинулся на спину, поджал колени и захохотал.

– Ой, – причитал он, хватаясь длинными кривыми пальцами за свои и мои волосы, – Ой я не могу. Ой не могу…

Когда я в следующий раз открыла глаза, в комнате было светло. Косые солнечные лучи лежали на стене и столе. Вкусно и по-утреннему пахло смесью гари, ментола и жареного хлеба. В ярком свете клубилась мелкая поблескивающая пыль.

Вардана я заметила не сразу. Он сидел вне поля моего зрения, на подоконнике, свесив ноги в открытое окно, и курил. Ментоловый запах исходил от его свежевыбритых щек, дымный – от привычного «Парламента». Я отметила, что рассказы про татуировку на плече в виде узорчатого монстра, которую он якобы сделал в прошлом году, увлекшись демонизмом – неправда. В солнечном свете его кожа, кажется, стала еще тоньше.

С гулкой улицы внизу доносились звуки открывающихся и закрывающихся дверей, разговоры и смех. Я посмотрела на часы. Восемь. Прислушалась к себе. Голова на болела, но и не работала. Попыталась представить себе, как выгляжу. Протерла глаза, как могла расчесала пальцами волосы и позвала:

– Доброе утро!

Вардан кивнул, но не обернулся.

Я влезла в джинсы, один носок нашла на стуле, второго не было. Осмотрелась кругом, пошевелила одеяло, заглянула под кровать. Пыль, окурки, – надо же! – презервативы, сомнительного вида таблетки, но нет носка. Мне снова стало смешно.

– Можно в душ?

По движению его затылка я поняла, что Вардан кивнул.

Когда я вышла, он уже слез с подоконника и раскуривал косяк.

– Не рановато?

– Самое как раз.

– Я потеряла носок.

Вардан моргнул и хмыкнул.

– Ты не юзала что ли раньше? Гашик. Чистый в смысле.

– Ну как, – приготовилась пыжиться я.

– А в школе?

– Я училась в гимназии…

– А-а, – как Вардан не пытался сдержать улыбку, уголки его губ поползли вверх, – Ну если в гимназии…

– Самое лучшее в том, чтобы обдолбаться и потрахаться – это обдолбаться и потрахаться, – поприветствовал меня Макс, когда ближе к полудню я приплелась в «Белую лошадь», спотыкаясь и жмурясь на белесые облака.

– Угу.

– Ну давай, скажи, – хихикнул Макс, угощая меня сигаретой.

– Что?

– «Больше никакого гашиша».

– Больше никакого гашиша.

Гашиш случился на следующий же день.

5. Дым и зеркала

– Пойдешь с нами в кино? – спросила я Вардана однажды в пятницу.

– Вы – это кто?

Я перечислила подруг, ни одну из которых он, естественно, не знал.

– Нет.

– Мое дело предложить.

Мне и в голову не приходило, что он может согласиться.

Вардан сидел на полу по-турецки и считал деньги. Справа от него лежали в беспорядке разноцветные груды. Больше всего было голубоватых двадцаток. Попадались и пятидесятифунтовые бумажки, и мятые десятки. Слева красовались стопки расправленных купюр, сложенных в пачки по двадцать штук. Прямо перед Варданом стояла счетная машинка.

Он ненавидел это занятие. Оно раздражало его до глубины души. К деньгам он относился со спокойствием человека, который никогда не испытывал острой в них необходимости, со спокойствием, граничащим с брезгливостью. Они его не трогали, как не трогает современных мужчин эротика прошлого века. Он привык к гораздо более грубому и одновременно глубокому проявлению своей власти. Он не понимал, зачем они нужны.

– Я сегодня в «Лаве», – сказал он, видимо, дойдя в своем занятии до некой круглой цифры, – Приходи после кино, – и, увидев, что я колебаюсь, добавил, – С Саймоном познакомишься.

Саймон был в Оксфорде фигурой почти такой же легендарной, как сам Вардан, но гораздо менее известной. Он владел всеми четырьмя крупными танцполами города. Саймон закрывал глаза на наркотики, и в его клубы всегда стояла очередь. Ему было чуть за тридцать, и с Варданом их связывала если не дружба, то взаимная симпатия коллег и соучастников.

Предложение оказалось заманчивым, фильм плохим, и в одиннадцать я уже стояла в длиннющей очереди, чтобы пробраться в «Лаву». Охранник приветливо помахал рукой и сделал вид, что углядел меня в каком-то списке. За спиной недовольно фыркнули школьницы.