Читаем Флаг-капитаны полностью

Генка опять сдунул снежинки и проговорил:

— Данилка сказал: «Мне вставать первым…» Я эти слова, как строчку из песни, запомнил… Я, наверно, песню сочиню про барабанщиков. Она из сегодняшнего дня сама получается.

И, глядя на журнальный снимок, словно читая подпись под ним, Генка хрипловато стал говорить:

Помолчал и будто рассердился на себя за смущение, за хриплость. Сказал негромко, но ясно:

В Сереже словно музыка откликнулась: суровый, твердый марш, когда все барабанщики медленно поднимают и разом опускают палочки.

Он ничего не сказал. Он вдруг сообразил, что Кузнечик держит лист голыми руками, без варежек. Пальцы у Генки стали ледяные.

Сережа скинул перчатки, осторожно взял листок, свернул его и сунул Генке в наружный карман. Сложил вместе Генкины застывшие ладошки, зажал их в своих горячих ладонях.

— Пошли.

И повел Кузнечика, согревая его пальцы.

Генка послушно, как маленький, шел рядом.

Сережа сказал:

— А ты говоришь: Саша, Саша… Значит, ты сам песни придумываешь?

Генка покачал головой.

— Нет, это Саша. А я сегодня первый раз… Если у меня не получится, Саша поможет. Чтобы до конца… Он мне в любом деле помогает.

— Мне бы такого брата, — сказал Сережа.

Генка улыбнулся и доверчиво проговорил:

— Я его как тысячу братьев люблю… Один раз я даже подумал знаешь что? Если бы с Олегом что-нибудь случилось, Саша мог бы стать у нас командиром.

Сережа даже выпустил Генкины ладони.

— С Олегом? А что с ним может случиться?

— Да нет, я так. У Саши и времени нет никогда. Просто они с Олегом чуть-чуть похожи.

— Возьми мои перчатки, они нагретые, — сказал Сережа. — А с Олегом… Ничего с ним случиться не должно.

И он вдруг понял, почему сегодня утром проснулся с тревогой. Из-за Олега. У того слишком часто теперь бывало хмурое и озабоченное лицо.

Несколько дней в отряде ждали неприятностей со стороны домоуправа Сыронисско-го и его союзников. Но прошла неделя, а все было спокойно. И ребята решили, что «противник» не захотел больше связываться с «Эспадой».

Жизнь потекла, как прежде. По вторникам и пятницам — тренировки, по средам — линейки, по выходным — съемки фильма. В другие дни и утром и вечером «Эспада» жила «просто так»: прибегали те, кто был свободен, а дело всегда находилось.

Все было бы хорошо у Сережи, если бы не этот чертов Димка. Видно, осталась у него обида.

А может быть, Сереже просто казалось?

Дело решил сам Димка (молодец он все-таки!). Он встретил Сережу после занятий в раздевалке, когда рядом никого не было. Встал Димка перед Сережей, как тогда, при первой встрече в лагере, заложил пальцы за белый ремень, слегка наклонил голову к плечу и спросил то ли с досадой, то ли с сочувствием:

— Что ты все время такими глазами смотришь?

Сережа смутился и потому огрызнулся:

— Какими?

— Вот такими — Димка сложил пальцы колечками — показал, что глаза у Сережи большие и круглые. Помолчал и добавил, не отводя взгляда — Ведь я же виноват, а не ты.

— Что-то я тебя не понимаю, — сказал Сережа.

В Димкиных глазах мелькнуло возмущение. Сережа почувствовал: хитрить стыдной бесполезно.

— Если виноват, зачем дуешься? — спросил он.

Димка стал смотреть в сторону.

— Я не дуюсь.

— Ну, злишься… Получается, что мы с тобой поссорились.

— Я не злюсь…

— Ну, обижаешься.

— Не обижаюсь я, — сказал он упрямо.

— Не ври. Я же знаю, что ты тогда обиделся.

Димка крутнул головой и, все так же глядя в сторону, проговорил:

— Это тогда. Сначала…

— Сначала… И потом тоже.

Димка глянул исподлобья, быстро и серьезно.

— Не-а…

— Нисколько? — осторожно спросил Сережа.

— Ну… маленько. А сейчас уже нисколько.

— Правда?

Димка кивнул. Теперь он уже не отводил глаз.

— Ну, тогда… что? — спросил Сережа.

Скакал,

скакал Андрюшка и все же добрался до старой Франции

— Что? — спросил и Димка. Во взгляде его мелькнула веселая искорка.

— Ага, — сказал Димка и улыбнулся.

— Ну, — произнес Сережа и протянул руку.

Димка далеко отвел свою ладошку и с размаху вложил ее в Сережину ладонь. Он теперь смотрел совсем открыто и улыбался, как всегда, как раньше. Это был, наконец, обычный Димка. И Сережа ощутил горячий прилив благодарности. Он был готов теперь для Димки сделать все, что угодно: с третьего этажа прыгнуть, в бой кинуться… Хотя виноват-то был все-таки этот обормот Димка, а не он, Сережа. И если Димку угораздит опять опоздать на вахту, не миновать ему новой нахлобучки.