Идейной приверженности нацизму они в подавляющем большинстве не имели. Классовой близости к выходцу из ночлежки и его лабазно-бандитскому окружению не ощущали. Тем не менее, ставка на Гитлера была сделана. Зачем?

Ответ на этот вопрос дал сам Гитлер 27 января 1932 года, выступая в Дюссельдорфском индустриальном клубе перед тремя сотнями «китов» германской промышленности: «Не немецкая экономика завоевала мир и сформировала государство. Наоборот, государство создало предпосылки для расцвета экономики». В этих нескольких словах выражена суть экономической модели нацизма. Американская бизнес-аудитория согнала бы оратора с трибуны. Английская покинула бы зал. Французская утонула бы в галдёже. Немецкая устроила овацию.

Сговаривавшихся с Гитлером промышленников и банкиров вёл элементарный прагматизм — но в специфическом понимании германского капитала. Вспоминаются слова Карла Маркса о «вялой, трусливой и медленной» немецкой буржуазии. По хищной жёсткости германский капиталист мог дать фору любому. Но он традиционно подчинялся государственной бюрократии и усматривал в этом выгоду. В этом плане германская буржуазия действительно была привержена «социализму», тем более «национальному». Не случайно Ленин рассматривал кайзеровскую экономику «военной каторги» как готовый экономический базис своего «социализма».

Германская политическая власть обеспечивала прибыльное функционирование производственно-коммерческого цикла. Государство брало на себя расширенное воспроизводство капитала, административное поддержание социальной стабильности и силовую экспансию. Гитлер гарантировал немецкой бизнес-элите стабильный режим, хозяйственный рост и внешние завоевания. Это было главным. Это стоило денег. Тем, кто платил Гитлеру, неоткуда было знать: кто бандиту платит, для бандита — лох.

Союз меча и кастета

По мере углубления кризиса интерес к нацизму возникал не только у крупной буржуазии, но и у наследственной аристократии. Ещё недавно относившейся к нацистскому плебсу со смесью презрения и ненависти.

Контакты с НСДАП установили крупные аграрии латифундисты, объединённые в Земельный союз графа Эберхарда фон Калькрейта, оплот дворянско-монархической реакции. «Гитлерюгенд» возглавил Бальдур фон Ширах, чей отец был офицером личного полка Вильгельма II. Уже на пороге власти, за несколько недель до назначения Гитлера рейхсканцлером, принял нацистский партбилет гвардеец-кавалерист Иоахим фон Риббентроп. Вступил в НСДАП даже сын последнего кайзера — принц Август Вильгельм Гогенцоллерн. Видимо, стремясь влиться в народную гущу, его императорское высочество примкнул даже не к СС, а к СА. Вместе с рядовыми штурмовиками он участвовал в уличных драках, иногда крупно в них получал, задерживался полицией.

Эта тенденция не обрела крупных масштабов. В гитлеровскую партию вступили лишь несколько десятков представителей родовитых дворянских семейств (что любопытно, среди них было немало великосветских дам). Можно даже сказать, что аристократы в своём неприятии нацистской черни были жёстче и последовательнее бизнесменов. Впоследствии это не раз давало о себе знать в политической жизни Рейха — гестаповские преследования «реакционеров», персональный состав антигитлеровского заговора 20 июля 1944-го.

Но тенденция проявилась. Земельные и чиновные «фон-бароны», подобно королям угля и стали, грезили твёрдым порядком, строгой иерархией, сильной армией, реваншем и войной. Раз уж дошло до того, что построить чернь способны лишь вожаки самой черни, придётся иметь с ними дело. Кто кого по концовке поимеет — так далеко аристократическая мысль не шла. А между тем, дворянский голос звучал для фон Гинденбурга весомее буржуазного.

Последнее слово в решениях германской элиты оставалось не за помещиками и капиталистами, а за высшей бюрократией. Серьёзнейшим фактором было постепенное изменение подхода к НСДАП со стороны армейского командования. В 1920-е годы отношение рейхсвера к нацизму было в целом негативным. Генерал фон Сект, подавивший «Пивной путч», пресекал экстремистские антиконституционные проявления. В 1927 году был введён прямой запрет принимать на военную службу членов НСДАП. Генералитет, даже самый консервативный, с большими подозрениями относился к партии, располагавшей своими силовыми структурами. Значительная часть которых строилась по типу бандитской вольницы, не признавала государственной дисциплины и считала себя первоосновой будущей «народной армии». Командование Штурмовых отрядов по понятным причинам находилось в перманентном конфликте с полицией и войсками.