Читаем Филипп Красивый полностью

5 октября 1285 года, когда его отец только что умер, молодому королю Филиппу Красивому нечего было бояться своих ближайших соседей, и особенно Эдуарда I, который был не в состоянии предпринять что-либо против Капетингов, даже если бы захотел. Более того, у Филиппа было много преимуществ. Никто не оспаривал его легитимность: со времен Гуго Капета у всех королей династии был сын-преемник, и передача власти происходила автоматически. Таким образом, он оказался во главе самого могущественного, самого густонаселенного, самого процветающего и самого престижного королевства в христианском мире. Королевство Франция имело площадь около 420.000 км², 24.000 церковных приходов, 16 миллионов жителей, и имело более или менее естественные границы: Мёз, Сона, Рона и Пиренеи, что придавало ему внушительный и компактный вид, даже если детализация границ была еще не до конца ясна. Это было процветающее королевство, по критериям того времени: более века не было ни крупных внутренних войн, ни крупных эпидемий, ни голода, ни климатических катастроф. Начиная с XII века, численность населения неуклонно росла, и сейчас страна была переполнена людьми, даже слишком переполнена для производственных возможностей того времени. Плотность населения достигает 100, а в некоторых регионах даже 150 человек на квадратный километр, а сельская местность перенаселена. Все земли, представляющие какую-либо сельскохозяйственную ценность, были использованы, и, несмотря на относительное улучшение системы земледелия, наблюдался отток сельского населения в растущие города, которые простирались далеко за пределы своего старого пояса стен. В условиях длительного мира оборонительные сооружения этих городов потеряли всякое значение, горожане активно осваивали пространства за стенами, создавая новые пригороды. Париж с его 200.000 жителей, безусловно, является крупнейшим городом Европы, финансовым, ремесленным, коммерческим и культурным центром, не имеющим себе равных. На севере, в текстильных центрах Фландрии, где развивался промышленный и торговый капитализм, были огромные скопления рабочих, работавших с английской шерстью и экспортировавших свои ткани через ярмарки в Шампани, в Труа, Ланьи, Баре, Провене, где итальянские банкиры практиковали обмен денег и кредитование.

Конечно, были признаки будущих проблем, но никто в то время не мог интерпретировать их как таковые. В сельской местности сеньоры начали испытывать трудности: ограниченный доход сеньории, такой как ценз, постепенно терял свою ценность по мере роста цен; резерв, традиционно находившийся в прямой аренде, требовал привлечения дорогостоящей рабочей силы, поскольку крепостное право сокращалось, а заработная плата росла еще быстрее, чем цены продажи урожая. Все чаще сеньор, расходы на жизнь и снаряжение которого постоянно росли, прибегал к арендному хозяйству и издольщикам. В городах социальные отношения стали напряженными, особенно в северных текстильных центрах. Богатые купцы монополизировали ратуши и муниципальные функции и навязывали более жесткие условия ремесленникам, которые со своей стороны организовывались и даже начали восставать, начиная с 1280 года: бунты в Руане в 1281 году и в Аррасе в 1285 году. Традиционные торговые пути были нарушены: ярмарки в Шампани начали приходить в упадок, их все чаще обходили стороной. Торговля между Фландрией и Италией выиграла от открытия перевалов Сен-Готтард, Симплон и Бреннер, а также морского пути через Гибралтар и Португалию: первый генуэзский караван прибыл в Брюгге в 1277 году. Вся экономика региона Шампань оказалась под угрозой, несмотря на то, что ярмарки продолжали играть важную финансовую роль. Но эти проблемы не меняли общего ощущения процветания.

В культурном и политическом отношении королевство представляет собой настоящую мозаику, что не оказывало серьезного влияния на его сплоченность, укрепленную тремя веками капетингской монархии, отмеченную медленным, терпеливым, упрямым укреплением власти королевской администрации. Обычаи и языки в королевстве были чрезвычайно разнообразны. Хронист Гийом Гиар упоминает нормандский, пикардский и фламандский языки, но и в langue d'oïl, и в langue d'oc варианты исчислялись дюжиной, даже если французский язык Иль-де-Франса утверждается в королевских актах наряду с латынью. Пожелание правоведа Пьера Дюбуа, который хотел бы, чтобы все субъекты говорили на одном языке, чтобы способствовать "дилекции и конфедерации", оставалось благочестивой надеждой. Аналогичным образом, римское право, доминировавшее на юге, представляло собой бесконечное количество местных вариантов. Некоторые регионы с сильной культурной самобытностью, такие как Лангедок, Беарн и Бретань, едва ли считали себя французами, и единственным реальным связующим звеном был король как вершина феодальной пирамиды.