Читаем Февраль полностью

Девушка казалась совершенно обескураженной, то ли очаровательной шляпкой, выгодно смотревшейся на её тёмных волосах, то ли моей неожиданной щедростью. А что тут такого, спрошу я? Да, у меня случаются порой такие порывы! И не слушайте Франсуазу, которая наверняка скажет вам, что я – бездушная стерва, да ещё и с десяток хорошеньких примеров приведёт! Ничего подобного. Не скрою, иногда я бываю жёсткой, или даже жестокой, но никогда – без причины. Пока меня не трогают, я вполне себе белая и пушистая, и умею быть милой не хуже этой очаровательной девушки, Селины. В конце концов, я и сама когда-то была точно такой же – восторженной юной особой. Помню, как я трепетала и волновалась перед самым первым своим свиданием… Вот только рядом со мной тогда не было никого, кто мог бы меня успокоить или помочь добрым советом! Так что, смело можем считать, что Селине со мной сказочно повезло. О, тщеславная Жозефина! Я вновь улыбнулась своим мыслям, и взглянула на её отражение.

– Ты красавица! – Убедительно произнесла я, и я действительно так думала. Она была само очарование! Наверняка её избранник, кем бы он ни был, по достоинству оценит её юную красоту.

– Ах, вы так добры ко мне, мадам! – Прижав обе руки к груди, сказала Селина. – Какая чудесная шляпка! Да мне бы и два жалованья не хватило на то, чтобы купить себе нечто подобное! Теперь я точно его очарую, да? Я всё волновалась, что он не обратит внимания на такую, как я, но теперь, когда я буду так красива… Ах, мадам, спасибо, спасибо вам! Право, мне так неловко за своё поведение! Грандек говорит, я слишком болтлива и не умею вовремя смолчать, но что ж теперь поделать, если мне нравится разговаривать с людьми? А вы… вы просто чудо, мадам!

С этими словами она встала на цыпочки, и чмокнула меня в щёку. После чего хихикнула, и, сделав реверанс, поспешила сбежать, прихватив с собой шляпную коробку. То ли устыдилась своего порыва, то ли побоялась, что я передумаю. А я с некоторой растерянностью смотрела на закрывшуюся за ней дверь, пребывая в каком-то странном состоянии. С одной стороны, мне была безумно приятна её благодарность, и душу грело осознание того, что я сделала что-то хорошее для неё, причём совершенно безвозмездно.

Но с другой… с другой, я вдруг ощутила острую боль на сердце. Невыносимую, признаться, боль. Знаю я, из-за чего это всё. Мне двадцать пять лет. В этом возрасте женщине жизненно необходимо о ком-то заботиться, так уж мы устроены. И лучше всего, если этим кем-то станет ребёнок. Свой собственный ребёнок, а не детишки Франсуазы, или не эта миленькая горничная.

«Господи, дай мне сил», подумала я, и взглянула на своё вмиг помрачневшее отражение.

Нет. Я не буду об этом думать! Хватит. Настрадалась, намучилась! Теперь я буду веселиться и радоваться жизни, и ничто не сможет мне помешать! С этими утешительными мыслями я и направилась к Франсуазе. А на душе всё равно остался неприятный осадок, и какое-то нехорошее чувство тяготило меня изнутри.

III

Заполучить Франсуазу на обед представлялось мне невыполнимой задачей. Видите ли, она устала с дороги и мечтала проваляться в постели как минимум до завтрашнего утра. А ещё у неё разболелась голова после всех этих разговоров, и даже успокаивающая ванна с лавандой не помогла, ну что за невезенье?

Но ваша покорная слуга издавна славилась своей любовью к трудным задачкам, так что путём получасовых уговоров нерушимая крепость под названием Франсуаза Морель объявила-таки о своей капитуляции. При условии, разумеется, что я надену самое скромное своё платье, чёрное с белым кружевом, из женевского атласа. Я в нём самой себе казалась похожей на монахиню, и Франсуаза всячески подтверждала эти мои мысли, а потому едва ли не силой заставила меня в него влезть. Так, по её мнению, я сделаюсь чуть более невзрачной, и тогда она уж точно затмит меня своей красотой!

Про красоту, конечно, и речи не шло. Франсуазе было сорок пять, но я знала её и в сорок и в тридцать, и фотографий её в молодости видела немереное количество – этого достаточно, чтобы с уверенностью заявить: красавицей она не была никогда. Совершенно обычное лицо, немного полноватое, и, прости меня Франсуаза! – даже глуповатое, создающее впечатление детской наивности и доверчивости. И кое-кто этим беззастенчиво пользовался, искренне считая, что женщина с таким лицом просто обязана быть конченной идиоткой и легко принимать на веру всё то, что о ней говорят.