Кортеж двинулся по Ноенбургерштрассе, коротенькой, в несколько десятков домов, и на предельной для города скорости выкатил на Альте-Якобштрассе и оттуда через Гитшинерштрассе на площадь Бель-Альянс. Отсюда шла прямая магистраль к центру. Все четыре машины стали огибать площадь. Три выскочили на Фридрихштрассе, а четвертая вдруг задержалась у поворота. «Мерседес» будто пережидал под светофором встречный поток. А когда поток прервался и открылся путь, он не помчался следом за кортежем. Сделал почти полное кольцо, проскочил мост и оказался на Бель-Альянсштрассе.

– Куда мы едем? – испуганно спросила Рут Хенкель.

Людерзен не ответил. Он сжал губы, словно боялся проговориться.

Она схватила его за руку:

– Куда мы едем?.. Нам совсем в другую сторону.

Губы офицера не разжимались.

Тогда Рут кинула требовательно шоферу:

– Стойте!

Он не услышал ее. Ему были понятны лишь распоряжения зондерфюрера. А тот молчал по-прежнему.

Откинувшись на спинку сидения, Рут с какой-то безнадежностью произнесла устало и покорно:

– Ладно, объясните хотя бы – куда и зачем?

Губы Людерзена разжались. Он улыбнулся. Но волнение скрыть не смог. Оно прозвучало за словами.

– К воде… Купальный сезон еще не кончился.

9

К министерству иностранных дел кортеж не подпустили эсэсовцы. У подъезда стояли машины итальянского посольства. Из передней выползал посол, а может, и не посол, а просто сотрудник посольства, но такой медлительный и такой важный, что легко мог сойти за доверенное лицо самого дуче.

Менке сразу оценил обстановку и нахмурился. Торжественная церемония нарушалась, эффект пропадал. Стоять где-то на задворках с полным набором «министров» было унизительно. И барон бросился в подъезд, к главному портье вестибюля. Он буквально вырвал из его рук телефонную трубку и потребовал начальника протокольного отдела. Менке сердился, что с ним бывало редко. Он настаивал, он угрожал. Кому-то угрожал. Кто-то оправдывался перед ним. Но не особенно, потому что барон вдруг испугался. Померк. Понял – итальянский посол будет принят первым, ему нельзя ждать, Италия – это государство. Существующее государство, а не символическая «империя».

Положение создалось пиковое. Единственный выход – подняться наверх и там продолжить борьбу, но барон не мог бросить своих подопечных. Бросить в машинах. Он подождал, когда итальянцы войдут в вестибюль, и приказал дежурному унтеру освободить подъезд. Два «фиата» отплыли, и шофер лимузина подтянул кортеж к министерству. Смущенный президент хлопал глазами, не понимая, что означает задержка. Сам он готов был пешком идти к Риббентропу, но его подчиненные! Что они подумают о главе правительства, как расценят такой скандал – президента не принимают.

Шесть эсэсманнов подняли руки и прорычали «хайль», когда лимузин застыл у подъезда. Через жиденький строй почетного караула президент неторопливо прошагал в вестибюль. Портье тоже вытянулись. Это вернуло главе правительства спокойствие и даже наполнило гордостью. На какую-то секунду он пожалел, что жена его не видит почестей, которыми окружен сегодня ее муж.

Саид замыкал шествие. Ему полагалось быть скромным и по должности, и по целям. Со стороны вроде наблюдал он за правительством и анализировал. Впервые ему пришлось увидеть всех вместе. Всех принаряженных, всех прилизанных и причесанных. Именно причесанных. Ему говорили, что у «главы» специальная завивка, поэтому волосы так красиво, по-женски, лежат ровными волнами. Волосы – предмет его неустанной заботы и внимания. Перед тем как сойти с машины, он вынул из бокового кармашка расческу, снял шляпу и бережно провел по этим безукоризненно четким волнам. Так президент делал всегда. Читал ли бумаги, услужливо подсунутые фрау Людерзен, разговаривал ли с посетителями, пил ли вино, – а пил он его часто, – расческа не выпадала из его рук. Если каким-то образом она не обнаруживалась в кармашке, президент начинал нервничать, проклинал жену, всех проклинал. Женственный до неприличия, он проявлял особый интерес к своей внешности. Часами гляделся в зеркало, десяток раз менял галстук. Он не стеснялся спрашивать подчиненных: хорошо ли выглядит сегодня, идет ли ему костюм, не помята ли прическа. И беспокойно смотрел им в глаза – лгут или говорят правду? Подчиненные не лгали – их «отец», как назвал его Баймирза, действительно выглядел хорошо и, главное, не старился. На лице не появлялись морщинки, глаза не тускнели, девичий голос звучал все так же высоко, – по телефону, например, многие принимали президента за фрау Людерзен.

Между прочим, этот девичий голос смутил Риббентропа. Даже вызвал улыбку: под усиками президента пропело чистое сопрано. Ну, это было уже позже.