Читаем Феникс полностью

Надие, кажется, сочувственно вздохнула. Ничего не значащий для Саида вздох. Эмоции. Игра. Ему нужна связь между сказанным до этого переводчицей и анкетой. Связь с его собственной судьбой. Он назвал фамилию сестры Ольшеру, тот позвонил кому-то в рейхстаг, поехал куда-то – и Блюмберг внезапно отравилась газом. Исламбек имеет определенное причастие к событию. И не один Исламбек. А возможно, не сестра центр события. Саид!

Он оглянулся. Напрасно. Надие склонилась над бумагами. Что-то писала. Старательно. Переводчица не собиралась ничего добавить. Разговор с посетителем окончен.

– Вы уверены, что она еврейка?

– Прямых доказательств нет, господин майор… Но брат ее матери находится в трудовом лагере номер 274 дробь 16.

– Из-за жены?

– Не только из-за жены… Мать Блюмберг наполовину еврейка.

– Значит, кровь?

– Да.

– Надо проверить списки в отделе Шлецера.

– Уже проверены, господин майор. Сестра Блюмберг не числится. Это понятно, иначе она не жила бы в Берлине и не работала в госпитале.

– Ясно. Самоубийство из-за боязни разоблачения. Вы все хорошо проверили, господин Берг. Благодарю.

– Хайль!

– Вы свободны, господин оберштурмфюрер.

Берг поклонился, но не ушел.

– Одна деталь, господин майор.

– Что еще?

– Списки у Шлецера до меня проверяла одна дама…

– Просто дама?

– Нет, ее прислали из Восточного министерства.

– С какой целью?

– Наши задачи совпали.

– Вот как! Этой Блюмберг интересуются многие.

– Да, господин майор.

– И еще одна деталь…

Штурмбаннфюрер не откликнулся. Тяжелое его лицо склонилось над папкой. Папка, кажется, интересовала его теперь. С сестрой из госпиталя все покончено, и она не должна больше занимать гестапо.

Однако Берг, дотошный Рудольф Берг, отвлекал его. Насильно.

– В последних показаниях Блюмберг фигурирует какой-то туркестанец. Он приходил в госпиталь до официального визита заместителя Чокаева, не был принят, но оставался, по ее словам, в парке целый час. Блюмберг видела его. Через дверь и в окно из палаты.

– Кто этот туркестанец? – Майор поднял голову, жадно глянул в глаза старшему лейтенанту. Ему нужна была фамилия.

– Она не сказала, – огорчил его Берг.

– Скрыла?

– Видимо, не знала. Я имел в виду при новом допросе показать фотографии. И не успел…

Тяжелая челюсть майора сдвинулась влево. Скривились губы. Так он изображал досаду.

– Нельзя ничего откладывать, дорогой оберштурмфюрер. Время опережает нас.

– Я понимаю, господин майор…

– Вы свободны, – снова напомнил штурмбаннфюрер.

И снова Берг не ушел.

– Продолжать поиски этого туркестанца? Или нет?

Майор поставил челюсть на место. Выдавил через плотные губы:

– Продолжайте…

Наконец Берг освободил его. Направился по узкому ковру к выходу. Шагал легко. Пружиняще. Высокая фигура гестаповца плыла по какой-то четкой линии, без покачиваний, словно он двигался на проводе.

– Да! – окликнул его майор.

Крутой поворот. Опять без колебаний.

– Слушаю!

– Вы закончили дело по Бель-Альянсштрассе?

– Почти.

– Торопитесь. Как бы время снова не опередило нас.

Каждая строка, каждое слово, даже простое «да» или «нет», написанное дикими зелеными чернилами, вызывало у Саида сомнение. Да что сомнение, тревогу. Он не верил словам, не верил почерку, четкому, прямому. Все ложь, все уловки. Вначале Саид пытался сам обнаружить фальшь, найти противоречия: сопоставлял даты, географические названия, даже эти лаконичные «да» и «нет», – не исключают ли они сказанного выше или ниже? Ничего не нашел. Все совпадало с его ответами, записанными переводчиком еще в тюрьме, на Холодной горе, а потом в Беньяминово. Это или подлинный документ или хитро состряпанная фальшивка, в которой скрыт подвох. Шедевр фальсификации. Повторив анкету, можно вынести самому себе смертный приговор – немцы в лагерях расстреливали за ложные данные, если, конечно, обнаруживали это с чьей-то помощью.

Позже, когда обилие провокаций и проверок сделало жизнь Саида похожей на сплошную пытку, он приходил в отчаяние – силы для борьбы, кажется, иссякали. Сейчас лишь тревога охватывала его. Тревога, вызванная приближающейся опасностью. Состояние чем-то напоминало испуг шахматиста, которому объявили «шах». Всего лишь «шах», но который подготавливал «мат». Противник знал, что это «шах», видел ход, не видел его лишь «обреченный». А ход был и, может, не один. И в числе нескольких такой, что не только выручал на время, но и укреплял позицию, давал преимущества.