Читаем Феникс полностью

– Нужны новые связи… Широкие. Надежные.

– Абдурахман, – напомнил Саид.

– Еще!

– Я должен подумать.

– Думайте!

– Необходимо время.

– Сколько?

Саид мог назвать любой срок – часы, дни. Даже неделю. Ему не надо было вспоминать, но надо было придумывать. А прежде следовало разобраться во всем, что узнал от Ольшера.

– Не знаю, – пожал плечами Саид. – Несколько дней…

– Много.

– Если мысль придет раньше…

– Должна прийти, – утвердил капитан.

– Буду стараться, господин гауптштурмфюрер.

Прощаясь, Саид спросил Ольшера:

– Анвар Каримов оправдал ваши надежды?

Не сразу ответил Ольшер. И ответа искал не у себя, а у Исламбека. Смотрел на него, колол глазами. Хотел, видимо, понять, что нужно шарфюреру.

– Вы сделали удачный выбор… Гундт доволен…

Не Ольшер, а Гундт доволен. О себе он умолчал.

Что правда и что нет? Какая-то правда была во всем ворохе новостей и событий, обрушившихся на Исламбека. К ней прибавилась еще полуправда, принесенная Азизом.

– Тотальная мобилизация, брат… Слышал?

– В Германии?

– Зачем в Германии. Немцы меня не интересуют. В комитете…

Они сидели в маленьком ресторане у Ангальтского вокзала и ели котлеты из свеклы. Темные, подрумяненные брикетки, чем-то напоминавшие мясо. Не запахом, не вкусом. Видом. И это было уже приятно. Пока несешь ко рту, думается о прошлом.

– Дрянь жизнь… – ворчал Азиз. – И лучше уже она не будет…

– Ты не веришь в победу?

– Хе! Кто теперь думает об этом. Не угодить бы в котел с кипящим маслом.

– Когда-то ты обещал мне плов в Берлине.

– Я обещал? Смеешься, брат. Мустафа Чокаев обещал. С него и требуй.

– Посылаешь меня на тот свет?

– Мы все там будем.

– Рано еще. Пока поедим котлеты из свеклы и мушель-салат.

Азиз состроил такую грустную мину, что Саид невольно улыбнулся. Плаксивое выражение никак не шло к его круглым, упитанным щекам и веселым усикам. Теперь они потеряли острые кончики, свисавшие к краям губ, как у большинства мусульман, и с помощью парикмахера обрели модную форму – а-ля Гитлер.

– Хорошо, что еще дают пиво, иначе сдохнешь от тоски.

– Могу угостить даже вином, – проявил заботу о друге Саид.

– С какой это радости?

– Ты же слышал утром радио.

Азиз прищурился, будто Исламбек был далеко и следовало разглядеть его получше.

– Хе… Не много ли ты на себя берешь, брат?

– Сколько шея вытерпит.

– Ой, сломается. Верблюд и то не всякую ношу несет, а шея у него вон какая…

– Ну, то верблюд… – Саид подозвал официантку и попросил бутылку сухого вина. – Один бокал, – пояснил он девице с миловидным лицом. И когда она ушла, напомнил Азизу о начале разговора: – Так откуда ты взял, что в комитете тотальная мобилизация?

– Пауль Хенкель сказал.

– Тоже мне источник.

– Не смейся, старик все знает.

– Откуда?… Рут с ним не в ладах. Не любит ее Пауль.

– Зато Каюмхан как к отцу относится.

– «Отец» – христианин, а сын – мусульманин, забавно…

Принесли вино, и Саид наполнил бокал Азиза. Тот не протестовал, но перелил вино в кружку из-под пива и сцедил туда остатки из бутылки. Припал к вину. Осушил кружку залпом. Вытер губы ладонью. Отдышался. Хмелек побежал по глазам его. Злой хмелек.

– С чего решил, будто Каюмхан мусульманин? – спросил он Саида.

– Его учил грамоте мулла.

– Хе! Это было когда? Во время эмира бухарского. С тех пор мир три раза перевернулся.

– Ислам стоит незыблемо, – как мог торжественнее изрек Саид.

Азиза не так легко было провести. Он догадался, что друг подтрунивает над ним, и махнул рукой.

– Ты-то сам правоверный?

– Сомневаешься?

– Сомневался, когда ты поднял руки… Потом сомнение вытекло по капле, как вода из дырявого бурдюка.

– Что ж, мы теперь одной веры, значит… – сделал вывод Исламбек.

– Одной веры, да не одного толка.

– Так ты кто – шиит, суннит или исмаилит?

Бешено заиграл хмельной огонек в глазах Азиза.

– Не коммунист, – бросил он Саиду со злобой.

– Сомневаюсь…

– Ничего, твое сомнение тоже вытечет из бурдюка. И не по капле. Пригоршнями… Закажи еще вина!

– Ты знаешь, больше бутылки не подают.

– Себе закажи.

– Я не пью.

– Или в Мекку собрался?

Саид отвел взгляд от Азиза, от его сытого, побагровевшего от хмеля лица. Посмотрел вдаль зала, где за столиками сидели берлинцы, рабочие какого-то ближнего предприятия и станции метро. На входную дверь посмотрел. Застекленную. На улицу, где догорал зимний день.

– Мать моя больна.

Это прозвучало настолько необычно, настолько странно – вестей из дому никто не получал и не мог получать, – что Азиз не поверил услышанному. Лишь сумасшедший мог произносить подобные вещи. Последним сообщением для каждого было полевое письмо. А оно пришло до плена, год-два назад. Мир, тот мир, где жили близкие, застыл в их представлении таким, каким они видели его, надевая шинель и беря в руки винтовку. Фотография. И им казалось, что она не меняется. Если кто болел тогда, тот болеет и сейчас, если был здоровым, оставался таким до настоящего дня. Родившиеся не росли, холостые не женились, старые не умирали. Иногда лишь появлялась мысль – может, все иначе. Но мысль эту отбрасывали. Новое не уживалось, мешало. В снах жены приходили по-прежнему юными и дети лепетали свои первые слова.