Читаем Фельдшер XV века полностью

Первую брагу поставил на пшёнке с мёдом. За два дня в избе стало вонять, как в сарае с квашеной капустой. Но она забродила — значит, процесс пошёл. Грею на печке, пар валит, внутри булькает, капли собираются, стекают по трубке. Первый кап — вонюч, едкий. Я его вылил. Второй — уже похоже. Третий — чуть подержал на языке.

Господи.

Ядреней я ничего не пробовал. Щиплет язык, нос, уши, мозг. Но пахнет… спиртом. Нормальным, чистым, как в медпункте. Я отставил кружку, сел и долго смотрел на самогонный аппарат, как на золотоносную жилу.

— Ну, парень, теперь у нас есть оружие.

На следующее утро начал делать настойки. Первая — зверобой. Вторая — полынь. Потом календула. На спирту всё быстро тянет, цвет меняется, запах крепнет. Банки выставил в тёмный угол, подписал по-простому: «жжёт — значит работает».

Вечером зашла Марфа. Без слов, как всегда. Сидит, мнёт подол.

— Ты теперь и зельевар, и пивовар?

— Я теперь аптекарь. Со стажем. С запахом.

Поставил кружку, плеснул немного только что выгнанного. Она принюхалась.

— Тьфу, смердит.

— Это пока. А если капнуть зверобой?

Капнул. Запах стал мягче. Марфа отхлебнула — морщилась, но глотнула.

— Так… терпко, — сказала. — Но согревает. И… в голове чище стало.

Мы сидели на лавке у печи, кружка ходила по кругу. Она рассказывала, как в юности хотела уйти в монастырь, да передумала — братья на хозяйстве остались. А я рассказал, как работал на Севере, в мороз, и пациенты к тебе ползут, потому что ты — последняя надежда.

— Ты, выходит, снова последняя надежда, — сказала Марфа. — Только теперь — тут.

Я ничего не ответил. Только плеснул ей ещё чуть-чуть. Потом себе.

Мы говорили долго. Про травы, про то, как сохранить мыло зимой, как бы сделать так, чтоб больных меньше было. Я понял, что мы похожи: и она, и я — лечим, чем можем. Только я — спиртом, а она — словом.

Когда она ушла, в избе остался запах. Не самогона. Не трав. А жизни.

На следующий день я решил испытать спирт в действии. Не на себе, конечно — нашёл старую гвоздодёрку, обработал, поцарапал доску, смочил марлю и вытер. Запах был крепкий, но чистый. Без примесей. На дереве не осталось ни плесени, ни следов. Тогда — на рану.

Повод не заставил себя ждать: под вечер прибежал десятилетний сын кузнеца, Кирюха, с ссадиной на локте — упал с забора. Кровь, пыль, слёзы.

— Будет жечь, — сказал я. — Но недолго.

Смочил бинт, приложил. Он зашипел, как кот на собаку, но выдержал.

— Щиплет, как злая бабка, — сказал. — Значит, работает?

— Именно, — кивнул я.

Вечером снова зашла Марфа. Уже без кружки — просто с мешочком трав.

— Вот, сушёная календула. Говорят, раны тянет.

Я кивнул, положил на полку.

— А как ты раньше раны чистила?

— Да золой. Или корой дубовой. Ещё крапиву поджигала, пеплом присыпала.

— Помогало?

— Не всегда. Но лучше, чем грязной тряпкой.

Мы опять сели у печи. Я налил ей каплю спиртовой настойки с календулой в горячую воду.

— Полоскать. На всякий случай.

— А ты умный, — сказала она. — Только всё как по книжке.

— А плохо?

— Нет, — усмехнулась. — Просто у нас тут книжки — это люди. Старики.

После ужина зашёл подросток — Ваня, сын плотника. Робкий, но с мозгами.

— Мать говорит, ты учишь. Можно?

Я не понял сначала.

— Ну… как бинт резать. Как травы сушить. Я запоминаю быстро, честно.

Так появился мой первый ученик. Я дал ему тряпки, показал, как мыть руки, как обрабатывать нож. Показал, как делаю отвары. Он молчал, но записывал на бересте палочкой. Ушёл, сказав:

— Я не боюсь крови. Если надо будет — помогу.

А может, и вправду пора растить кого-то, кто потом останется тут. Я не вечный. Я даже не «отсюда». Но если хоть один местный будет лечить грамотно — уже не зря.

Ночью я долго не спал. В голове крутились мысли — о маленькой аптеке в старом амбаре, о полках с сушёными травами, о учениках, а может — и целой школе. Смелая мечта. Но теперь у меня был спирт, знания и люди, которые начали верить.

Я взял тетрадь. Дописал:

«День 32.

Спирт испытан. Работает.

Первая дезинфекция у детей.

Марфа — подключена. Делится травами.

Ученик — Ваня.

Аптека: идея жива.

Самогон — по капле, но в дело».

Через два дня в деревне началось странное.

Сначала заболел пастушонок Лёнька — сопли, красные глаза, чихает как пушка. Потом ещё двое детей, а потом и староста пожаловался, что «горло будто терновым кустом проскоблили». Село гудело, как улей.

Я сразу понял — вирусная зараза. Простуда, скорее всего, но цепляется быстро.

Поставил в своей избе котёл с отваром зверобоя и мать-и-мачехи, добавил немного полыни и липового цвета. Поставил лавку у входа, повесил тряпицу с надписью (для тех, кто читать умеет — то есть для Марфы и ещё пары бабок): «Пить по кружке. Дышать паром. Без разговоров».

Марфа пришла первой. Посидела у котла, укуталась платком, потом сказала:

— Это ты как в бане, только не голый.

— Я на это лишь улыбнулся.

Потом пришли и другие. Я измерял температуру на ощупь, слушал дыхание, поил, выдавал настойки. Самогон пошёл в ход как основа для растирок: добавил туда зверобой, дал старосте. Он попробовал — и за два часа уже сидел в седле, хоть и чихал на ходу.