Путь предстоял неблизкий, тут все надо предусмотреть, уже не говоря о продуктах — хлеб, соль, мука, крупы разные, рыба вяленая, копченая, окорока, икра, капуста квашеная, мед, овес для коней и даже три воза с сухими дровами, чтоб на дневке не надо было искать, суетиться, пилить, рубить сырняк.

Перед отъездом побывал Борис Петрович на могиле сына. Зашел к игумну, попросил:

— Отец святой, оставь мне место подле сына. Здесь хочу упокоиться.

— Что ты, Христос с тобой, Борис Петрович. Оставим. Мог бы и не говорить. Живи, пока Бог велит.

Выехали по морозцу, далеко растянулся фельдмаршальский обоз, сопровождала его рота драгун под командой ротмистра Иванчука — охрана, положенная по званию путешествующему.

Опасались за детей: не заболели бы. Но дети до Москвы дорогу перенесли хорошо. Плохо стало с фельдмаршалом. Что-то с сердцем творилось неладное, лечец ехал с ним в одной каптане, поил отваром боярки. Однако Шереметеву не лучшало.

До Брянска хоть сидел, выходил иногда размяться. А после Брянска пришлось уложить его прямо в каптане. Лицо у графа распухло, отекло.

Ночью, глотая очередное зелье, изготовленное лекарем, говорил ему:

— Помру ежели, везите назад в Киев. К Мише.

— Что вы, что вы, Борис Петрович, рано вам помирать, — утешал лекарь. — Это вам дорога не в дугу пошла. Приедем в Москву, в ваш дом, — поправитесь.

Хотя в душе весьма сомневался лечец в исходе болезни: «отбегался граф», но должность повелевала лукавить.

В дом московский фельдмаршала внесли на руках денщики. Путешествие закончилось, жизнь графа едва теплилась. Ни о каком Петербурге и речи идти не могло. Выжить бы.

Глава восьмая

ПОД СЛЕДСТВИЕМ

Однако выкарабкался Борис Петрович. Правда, выздоравливал медленно, оно и понятно, немолодой уж. Сначала тихонько стал ходить по спаленке, потом выходить в другие комнаты. Навестил детскую, где играл Петруша. Потрепал ласково кудрявую русую головенку, чем напугал сынишку. Он вместо радости заплакал. Нянька подхватила его на руки, стала утешать:

— Ну, будет, будет, дорогой. Это ж ваш батюшка, чего ж пужаться-то?

Испуг сынишки несколько огорчил фельдмаршала. «Эким я пугалом стал, надо бы хоть побриться».

Зато дочка порадовала. Отцов палец, видимо, за соску приняла, ухватилась за него, в рот потянула.

— Ишь ты, шустрая, — улыбнулся Борис Петрович.

Девочка засучила ножками, заугукала.

— Признала отца, поди, — молвила льстиво кормилица.

Граф не стал возражать няньке, хотя понимал, что признавать дочке нечего, виделся он с ней, в сущности, впервые после крещения.

Все равно потеплело на душе у старика. Идя к конюшне, думал умиротворенно: «Вот для них жить надо, поставить на ноги. Выйду в отставку, займусь с Петей. Это не дело. Видно, Всевышний не захотел сиротить таких крошек, не позволил помереть мне. В отставку, в отставку».

Бальзамом на сердце была для фельдмаршала конюшня. Ходил от стойла к стойлу, с наслаждением вдыхая знакомые родные запахи. И невольно слезы наворачивались на глаза. Оглаживал крутые шеи любимцев, заглядывал в умные лошадиные глаза, бормотал растроганно:

— Ах ты, разлюбезная моя… Ну что смотришь? Что молвить хочешь? Ах ты, Карька!.. Ах ты, Чубарик!.. Буланушка…

И, как всегда, дивил фельдмаршал конюхов своей памятливостью на лошадей. Всех помнил поименно, узнавал сразу, некоторых даже, в морду не глядя, с хвоста определял по масти.

Больше часа ходил по конюшне. Оттуда отправился в трапезную. Обедал с женой. Та искренне радовалась выздоровлению мужа.

Через неделю велел баню топить. Отправился туда с денщиком Гаврилой: «Хворь выгонять!»

Радовался жизни Борис Петрович, словно внове на свет народился. И вот в один из весенних дней доложили ему, что прибыл к нему генерал-майор Глебов.

— Просите, — сказал фельдмаршал, припоминая имя и отчество незваного гостя. С чем он мог пожаловать?

Щелкнув каблуками, генерал с порога приветствовал хозяина:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, здравствуй, братец. Кажись, Никита Данилович? Правильно?

— Так точно, ваше сиятельство, — отвечал с готовностью генерал, видимо польщенный, что фельдмаршал вспомнил его имя.

— Ну и с чем вы, Никита Данилович, чаю, не по-пустому?

— Точно так, Борис Петрович, по весьма важному делу.

— Ну, раз по делу, пройдемте в кабинет.

Лишь в кабинете Шереметев наконец заметил в руках генерала черную папочку, и то потому, что он положил ее на край стола.

Глебов взялся рукой за спинку стула:

— Вы позволите, ваше сиятельство?

— Да, да, да, — отвечал граф, опускаясь в кресло за широким столом.

Генерал придвинул стул к краю стола, сел, развернул папку. Откашлялся.

— Ваше сиятельство, как ни прискорбно, но я должен вам сообщить, что мне поручено государем расследовать донос на вас, поступивший в канцелярию его величества.

— Донос? — удивился фельдмаршал.

— Да, да, ваше сиятельство. Государь велел расследовать и достойно наказать виновных, не взирая на лица и звания.

— И кто же этот доносчик, если не секрет?

— Какой там секрет? Вам, надеюсь, известен полковник Рожнов?