Читаем Фельдмаршал Борис Шереметев полностью

— Да уж третий месяц, считай, без перерыва дерутся. Во всем нужду великую терпят. Не диво, если не сегодня завтра шведы ворвутся в крепость.

Царь немедленно сел за письмо Келину: «Господин полковник! Вы славно столь великое время противустояли королю. Но ежели увидите, что стоять уже не можете, уничтожьте крепость и пробивайтесь с людьми на Ворсклу. Заслыша вас, мы вышлем навстречу сикурс. Но шведам оставьте лишь развалины и угли. Сие письмо от гарнизона в секрете держите. Петр».

Ядро с письмом царя, как и все прошлые, притащили Келину полтавские мальчишки:

— Алексей Степанович, вам опять эстафет.

Мальчишки давно занимались этим промыслом. Они собирали прилетавшие в крепость ядра и стаскивали их к пушкам, дабы защитники крепости могли стрелять ими по шведам. Полые, с письмами, они сразу доставляли коменданту: «Вам эстафет».

Письмо царя и обрадовало Келина, и удивило. Обрадовало потому, что он уже знал, что за приездом царя воспоследует. Удивило неверие Петра в возможность удержать Полтаву. Но просьба держать письмо в секрете от гарнизона и жителей как бы давала право коменданту решать вопрос сдачи. Ведь ранее Петр хотя и был вдали, но и слышать не хотел о сдаче, грозя за это отнятием живота и другими карами.

Впрочем, Петр, с первого дня занявшийся лихорадочной подготовкой генеральной баталии, вскоре послал Келину другое письмо, в котором просил продержаться хотя бы две недели.

Царь отправил приказ Скоропадскому и Гольцу идти с запада к Полтаве. С их приходом шведская армия была бы полностью окружена, сама бы оказалась в осаде.

Петр назначил баталию на 10-е число, но начавшиеся сильные дожди задержали передвижение войск. Из показаний пленных он уже знал, что шведы дошли до крайней нужды, хлеба почти не было совсем, мясо хотя и было, но из-за сильной летней жары быстро портилось. Солдаты роптали между собой: «Хлеба или смерти». Видимо, и король понимал, в каком отчаянном положении оказалась армия. И теперь с упрямством, ему свойственным, он слал и слал полки на штурм Полтавы. Ему нужна была эта крепость, теперь уже не только как база, но и как доказательство собственной силы. А сил становилось все меньше и меньше.

Узнав о том, что к русской армии прибыл царь, а это означало одно — в любой момент может начаться баталия, Карл усилил нажим на Полтаву. Штурмы следовали один за другим, причем всякий раз на крепость шло не менее трех тысяч человек. Раза два шведы уже овладевали валом, но после жестокой рукопашной, в которую бросалось все население города с вилами, топорами, дубинами, штурмующие вынуждены были откатываться.

Несколько раз шведы закладывали под стены мины, чтобы после взрыва ворваться в пролом в город, но осажденные всякий раз утаскивали заряд, пополняя этим свои небогатые запасы пороха.

Так за все три месяца осады шведам ни разу не удалось произвести взрыв стены. Зато, как правило, на следующий день Полтава отвечала ураганным огнем из пушек на очередную атаку врага.

Однажды граф Пипер попросил Гилленкрока ознакомить его с укреплениями у стен Полтавы. В этот момент где-то началась частая пушечная пальба. Гилленкрок заметил:

— Можете быть покойны, граф, это не наши пушки, это русские пушки бьют нашим порохом.

— Боже мой, Боже мой, — сказал Пипер. — Ведь это уже скоро, Аксель.

— Со дня на день, граф, — ответил мрачно Гилленкрок.

Оба понимали под «этим» надвигающуюся катастрофу.

Но и осажденные были не в лучшем состоянии, если не в худшем. И они уже голодали, и они несли большие потери, и они обессилели, выдохлись от беспрерывных боев. Уже не хватало ни сил, ни времени хоронить убитых, над городом стоял густой, тяжелый запах от разлагающихся на жаре трупов.

Все похудели, осунулись, глаза у многих горели каким-то лихорадочным блеском.

Сам полковник Келин совсем почернел, мундир на нем висел как на гвозде, голос сел, но он продолжал командовать, более надеясь на знаки, подаваемые рукой, чем голосом.

В короткие передышки он присаживался где-нибудь в тенечке и впадал в полузабытье, в полусон, из которого выходил мгновенно, если требовалось. Вот и сейчас:

— Алексей Степанович!

— Что? — открыл Келин глаза.

— От шведов барабанщик.

— Опять, — кряхтел Келин, подымаясь на выхудавшие ноги. — Может, что новое скажет.

Теперь приход барабанщика от шведского фельдмаршала в крепость — событие, даже в некотором роде представление, на которое сбегаются многие жители.

И хотя заранее знают, чем окончатся переговоры, все слушают со вниманием, что отвечает «наш полковник» злыдню-фельдмаршалу, чтобы потом на десятки ладов пересказать всему городу, как Степаныч самого главного шведа переговорил.

Келин опять подошел к пушечной бойнице, где, как обычно, изливался бранчливым лаем на шведа Картузик, кивнул унтеру: убери.

— Картузик, нишкни, — скомандовал унтер Петрович. Пес с видом исполненного долга отступил.

Келин опять бросил два пальца к тулье пропотевшей шляпы, приветствуя барабанщика:

— Комендант крепости слушает вас.

— Господин комендант, фельдмаршал Реншильд предлагает вам в последний раз сдать город на самых выгодных для вас условиях.

— На каких именно?