– Не такой он дурак, чтобы заранее сообщать напарнику тайну клада, – проворчал Матвей. – Это все равно что могильщика Яцека расспрашивать о шамберовых делах.

– Слушай, а не сходить ли нам и впрямь к могильщику? – Родион уцепился за последнее слово. – Ведь о чем-то там Шамбер говорил. Могильщик не будет делать из их разговоров тайны, главное, хорошо заплатить.

– Из каких это шишей мы хорошо заплатим? – усмехнулся Матвей, но спорить не стал.

Друзья направили лошадей к дому могильщика.

– Что-то не похож ты на счастливого человека! – сказал вдруг Родион. – Ведь с невестой встретился. Такая прелестная девица!

– Елизавета Карповна – диво дивное, что и говорить. Я как ее увидел, глазам не поверил. Думаю, неужели я эту любил… или другую? Знаешь, аж дух захватило! Но не об этом сейчас я думаю. Понимаешь, Родька, крутит меня жизнь! Ведь не сядь я тогда в Париже с Сюрвилем в карету… Именно после этого судьба моя вкривь и вкось, ладья дала течь, а жизнь, словно из гнилых ниток сшита, вся по швам расползлась.

– Ладно, не причитай, потом обсудим. Приехали.

Они привязали лошадей к сломанной изгороди. Никто не отозвался на их стук. Родион толкнул дверь – не заперто.

К их удивлению, хозяин был дома, и немудрено, что он не отозвался на их стук. Могильщик спал, сидя за столом и уронив голову в деревянную миску с остатками какой-то еды, рядом стояла порожняя бутыль. Сейчас уже нельзя было понять, что в ней содержалось: домашняя настойка или брага. Ясно только, что пьянящая жидкость без остатка перекочевала из одного вместилища в другое и свалила мощную фигуру могильщика.

– Фу, пахнет как мерзко! – бросил Матвей.

– Понятное дело. Ты к другим запахам привык. В подвалах и тюрьмах воздух чистый, бодрящий, сивухой не воняет!

Матвей сел на лавку, осмотрелся. Каждая вещь здесь – плохо оструганный стол, грубая, покрытая мешковиной лавка, жалкая утварь в холодной печи, все под стать хозяину – являла собой картину крайней бедности, убогости и униженности. Вид этих вещей говорил – да, мы не родовиты и у нас трудная жизнь, видите, как нас покорежило? Но на шли они в хижине одну вещь, которая выглядела инородно и вызывающе: бархатный кафтан, висящий на деревянных, как в портняжной мастерской, распорках. Кафтан был украшен тонкой серебряной вышивкой, серебряными же пуговицами и петлями из серебряного шнура.

– Откуда здесь этот жюсокор[35]?

– Кафтан, что ли?

– Ну да, вот это!

– Я же тебе объяснял. – Родион действительно всю дорогу пересказывал Матвею события последних дней, но во время езды особенно не поговоришь, иные мелочи и выскальзывают. – Этот жюсокор, как ты говоришь, подарил могильщику Шамбер неизвестно за какие заслуги. Могильщик был за этот бархат бит на господском дворе, но оправдался. Ксендз за него заступился, и могильщику удалось сохранить свою собственность.

– А почему ксендз верит этому пьяному битюгу? Рожа-то – страх божий! – вопрошал Матвей машинально, все его внимание было приковано к кафтану. Он обошел его, потом ощупал подкладку из тафты.

– Рожа еще ни о чем не говорит, – терпеливо объяснял Родион. – Вон у Шамбера какая рожа – загляденье. А про могильщика ксендз распространяться не стал, но я этому рассказу очень верю. Тайна исповеди, понял?

– Знаешь, чья это одежда? – спросил Матвей, садясь на лавку, вид у него был до чрезвычайности взволнованный. – Это жюсокор Виктора де Сюрвиля. Я его, беднягу, в этом камзоле ксендзу сдал. Не думаю, чтоб перед похоронами его раздели.

– Нет, на ксендза это совершенно не похоже. – Страшная догадка уже обожгла мозг Родиона. – Ты хочешь сказать, что покойника раздели потом? И для этого достали из могилы?..

– Не достали, а достал. Шамбер туда и ехал, когда на него напали. Словом, я знаю, где золото.

Часть VI

И последняя

1

– Тетенька, говорят, в городе пророк объявился. Звать Игнатий. Так вот этот Игнатий предсказывает, что людям за пороки их и за жизнь неправедную будет послано наводнение, – сказала Клеопатра, возвращаясь с прогулки.

Голос ее звучал заинтересованно, и не более, в нем не было страха и настороженности, которые присутствуют в словах истинных петербуржцев, – если только уместен этот эпитет для города возрастом в тридцать лет, – при упоминании ужасного слова – наводнение.

– Вздор все это. В прошлом году по осени нас залило, а наводнение два года подряд не бывает, – сказала Варвара Петровна, разглядывая лежащий перед ней ковер карт. – А выпадает нам с тобой, дева, дальняя дорога. Видишь, как шестерка пик легла? Это и есть дальняя дорога. А сверху шестерка бубен. Это скорая дорога. Шестерка червей – аккурат под сердцем, – это моя дорога, потому что я дама этой масти.

– А трефовая шестерка где?

– Трефовая шестерка в Варшаву уехала лошадей покупать. Слава Владычице небесной, а также государыне Анне Ивановне, что Мотьку нашего беспутного от ареста освободили.

– Это не государыня сделала, а господин Люберов.