— В вас есть что-то, вызывающее на откровенность, — с трудом выдавил он. — Я знаю, что вы сейчас думаете: он боится близкого контакта с другим человеком. Боится всего, с чем не справится с помощью отвертки, спектроскопа или таблицы косинусов и тангенсов. С этим я ничего не могу поделать.

Тон его был шутлив, но руки дрожали.

— Вы справитесь с этим, поливая одну сторону или выставляя ее на солнце, — мягко сказала девушка. — Обходитесь с этим, как с живым существом — женщиной или бонсаи, — и оно станет тем, чем вы хотите, если вы позволите ему быть самим собой, посвятите ему свое время и усилия.

— Думаю, это своего рода предложение с вашей стороны. Почему?

— Пока я сидела так почти всю ночь, — ответила она, — меня посетила безумная идея. Как вы думаете, бывало когда-нибудь, чтобы два чахлых, изогнутых деревца сформировали друг из друга бонсаи?

— Как тебя зовут? — спросил он.

Перевод с англ. И. Невструева

Роберт Шекли

ТЕЛО

Открыв глаза, профессор Майер увидел трех молодых людей, которые делали операцию; они склонились над ним в напряженных позах. Ему подумалось, что для такой операции они слишком молоды и непочтительны. У них были стальные пальцы, железные нервы и каменное сердце. По существу, это были не люди, а автоматы, вооруженные обширными техническими знаниями.

Наркоз еще давал себя знать, и он не сразу осознал, что операция удалась.

— Как вы себя чувствуете?

— Вы слышите нас?

— Вы можете говорить? Если нет, то кивните или опустите веки.

Все трое с нетерпением ждали, что ответит пациент. Майер сглотнул и произнес хриплым голосом, пробуя свое новое небо и горло:

— Я думаю… Мне кажется…

— Все в порядке! — завопил Кэссиди. — Фельдман, проснись!

— Он уже пришел в себя? — спросил Фельдман, вскочив с койки и нащупав очки. — Он говорит?

— Да, говорит! Как пророк! Наконец-то мы добились своего!

Отыскав наконец очки, Фельдман рванулся к операционному столу.

— Сэр, скажите еще что-нибудь! Хоть что-нибудь!

— Я…я…

— Боже мой! Кажется, я сейчас упаду в обморок, — простонал он. Смеющаяся троица окружила Фельдмана, хлопая его по спине. Глядя на них, он тоже засмеялся, но тут же закашлялся, поперхнувшись.

— Кент! Где Кент! — закричал Кэссиди. — Он десять часов подряд не отходил от своего чертова осциллографа, он должен быть здесь! Дьявольская выносливость! Куда же он запропастился?

— Побежал за сэндвичами, — ответил Лупович. — А вот и он! Кент, Кент, получилось!

Кент влетел в комнату с двумя бумажными пакетами и сэндвичем во рту.

— Он говорит? — закричал он, чуть не подавившись. — Что он сказал?

Послышался нарастающий гул голосов: к дверям устремилась толпа репортеров.

— Никаких интервью! — раздраженно рявкнул Фельдман. — Убрать их отсюда! Полицейский!

Полицейский пробился через толпу и загородил собою дверь.

— Ребята, вы слышали, что сказал доктор?

— Это произвол! Майер принадлежит всему миру!

— Что он сказал, когда очнулся?

— Его на самом деле превратили в собаку?

— А какой породы?

— А вилять хвостом он может?

— Расходитесь, ребята! Профессор сказал, что чувствует себя вполне нормально, — отвечал полицейский, сдерживая натиск.

Под рукой у него прошмыгнул фотограф.

— Господи! — ахнул он, увидев профессора, и поднял фотоаппарат. — Глянь-ка сюда, дружок!

Полыхнула вспышка, но Кент успел заслонить объектив ладонью.

— Зачем ты это сделал? — возмутился фотограф.

— Зачем, чтобы у тебя оставалась на память фотография моей ладони, — насмешливо ответил Кент. — Увеличь ее и повесь в Музее современного искусства. А сейчас — убирайся подобру-поздорову, пока я не намылил тебе шею.

— Давайте, ребята, давайте отсюда, — полицейский выпроваживал незванных гостей. В дверях он оглянулся на профессора. — Провалиться мне, этого не может быть, — пробормотал он.

Когда дверь за полисменом медленно закрылась, Кэссиди воскликнул:

— А теперь давайте выпьем!

— Отметим!

— Мы это заслужили, черт побери!

Профессор Майер лишь улыбнулся внутренне: во внешних проявлениях чувств он был ограничен.

— Как вы себя чувствуете, профессор? — подошел к нему Фельдман.

— Хорошо, — ответил Майер, тщательно выговаривая слова, только, пожалуй, немного смущен…

— Не жалеете? — спросил Фельдман.

— Как сказать… — ответил профессор. — Вы же знаете, я был в принципе против этого. Незаменимых людей нет.

— А вы? Я бывал на ваших лекциях, но из того, что вы говорили, не понял и десятой части. Математическая символика, все эти кванторы общности не для меня.

— Прошу вас… — Майер попытался остановить его.

— Нет уж, сэр, позвольте мне досказать. Вы продолжили работу Эйнштейна и других. Закончить ее никто, кроме вас, не сможет! Никто! А вам необходимы еще несколько лет в любой оболочке, какую может дать наука. Я жалею только об одном что нам не удалось найти более подходящего вместилища для вашего интеллекта. Человеческие тела нам были недоступны, поэтому пришлось…

— Главное — сохранить интеллект, а остальное значения не имеет, — сказал Майер. — Только голова у меня все еще кружится.