— Кто велел изменять режим? — закричал Соколовский, едва поднявшись на завалочную площадку.

— Приказание директора, — сказал сменный инженер.

— Здесь, в цехе, я — директор. Я вам приказание давал?

— Иван Иванович, Абакумов сказал: ни в коем случае не превышать тепловой мощности. Сталевар только наварку пода начал, а нагрев у него уже превышен.

— Был превышен? — спросил Соколовский сталевара.

— Спросите мастера, Иван Иванович, — жалостливо сказал сталевар, — только газ для наварки дал. Что я, маленький или дурной?

— Ну? — сказал Соколовский инженеру.

— Но свод прожгли?

— Ясно, что прожгли, черт бы вас взял, если вы все пламя на него дали. Думаете, так следят за тепловой мощностью?

— Иван Иванович… — обиженно начал сменный инженер.

— Третьего дня пустили печь после капитального ремонта, — возмущенно произнес Соколовский. — Убавьте газ!

Он кивнул подручному. Тот поднял дверцу. Соколовский согнулся, мелкими шажками подбежал к печи, как подбегают сталевары, присел у завалочного окна на корточки и, прикрывая лицо согнутой рукой, быстро оглядел свод через синее стекло. Муравьев подбежал к нему, в точности повторяя его движения. Сменный инженер в синей куртке, не решаясь подойти к ним, издали приседал и изгибался, чтобы поглядеть на свод.

Мокрый от пота, с резко покрасневшим лицом, Соколовский вернулся на прежнее место. Подручный опустил дверцу.

— Вовремя хватились, — сказал Соколовский сталевару. — Там пустяки, несколько кирпичей в левом углу. Как думаете? — спросил он Муравьева.

— Потечет теперь свод, Иван Иванович, — ответил Муравьев. Он первый раз назвал Соколовского по имени-отчеству.

Соколовский кивнул головой, соглашаясь. Потом, не глядя на сменного инженера, он сказал:

— А вы оставьте пока что рабочую площадку. Мы с вами завтра поговорим.

Муравьев взял Соколовского под руку и повел вниз, в цех.

ГЛАВА IV

Можно сказать без малейшего преувеличения, что все случившееся с Катенькой Севастьяновой началось из-за пачки чаю и двухсот граммов чайной колбасы.

Катенька работала кассиршей в продуктовом магазине. Была она девушкой тихой, скромной, с красивым, томным лицом и бесстрастными, отчужденными, нефритовыми глазами. Мужчины от одного ее взгляда падали вокруг, как мухи.

Так же как ее брат Петя Турнаев, родилась Катенька в Брусчатом, в маленьком бревенчатом доме на крутом берегу реки. Они рано осиротели: отец, плотовщик, завербовался на Дальстрой и умер там от какой-то случайной болезни; мать снова вышла замуж и уехала со вторым мужем в Астрахань. Катеньку и ее брата взяла на воспитание тетка, сестра отца. Будучи акушеркой при станционной больнице, она имела частную практику в ближайших поселках и деревнях, неплохо зарабатывала, могла одеть, обуть детей. Любила их тетушка без памяти.

Окончив школу первой ступени, Петя Турнаев дальше учиться не захотел и пошел работать вальцовщиком на Брусчатинский железопрокатный завод — цех Косьвинского комбината, потом стал мастером, потом его перевели в Косьву в большую прокатку, он стал помощником начальника цеха, а потом и начальником. Заводоуправление дало ему квартиру в новом трехэтажном доме возле горсовета, и Катенька решила переехать к нему. Жил Петя холостяком и самостоятельно, конечно, не мог выстирать себе даже рубашку. Кроме того, в Косьве, само собой разумеется, жить было интереснее, чем в Брусчатом.

Тетка тоже должна была перебраться в Косьву, но вдруг получила очень соблазнительное предложение из областного центра и переметнулась туда. Она звала Катеньку с собой, уверена была, что племянница ее не оставит, но Катенька, обрадованная неожиданным избавлением от тетушкиной опеки, переезжать в областной центр не захотела.

Так сложилась жизнь этих людей.

Когда Катенька переехала в Косьву, школу она бросила, не доучившись в восьмом классе, и на поток письменных протестов тетушки невозмутимо отвечала, что профессором точных наук быть не собирается, всеобщее среднее образование ее не манит, что нужно вести хозяйство: Петя большой начальник, и стыд и позор для всей семьи, если он не будет как следует ухожен. На самом деле хозяйство на ее плечах было пустяковое: прибрать в квартире, постирать мелочишку (для крупного звали прачку), сходить в магазин за продуктами, приготовить обед, притом далеко не каждый день, так как Петя частенько обедал на заводе. И зажила Катенька в полное свое удовольствие, с завидным безразличием относясь и к радостям и к горестям, — впрочем, какие такие горести бывают в семнадцать — восемнадцать лет?

Свободного времени у нее оставалось много. Она пописывала стишки в зеленый плюшевый альбом, Петин подарок ко дню рождения, вышивала скатерки, бренчала на гитаре, подпевая себе таким тонким, слабеньким голоском, что казалось — вот-вот он навсегда оборвется. Еще в школе, в Брусчатом, ее прозвали почему-то «Катенька — жена декабриста»; кличка эта укоренилась, шла к ней, и долгое время в Косьве ее иначе и не называли.