Читаем Фарьябский дневник полностью

«Лена», – чуть слышно пролепетала девушка. Слово за слово, и вот они, словно давние знакомые, уже болтают без умолку. О том, что понравились они друг другу с первого взгляда и, возможно, навсегда, никто из них в тот вечер их первой встречи ни на минуту не сомневался.

Потом бывали и продолжительные разлуки, но после них были и незабываемые встречи. Вскоре Лена стала его женой. Потом родился Сашка, были радостные хлопоты, бессонные ночи и гордое чувство отцовства. Он – глава семьи. Служба, конечно, не была сахаром, но он старался все свои тревоги и заботы оставлять за порогом дома. Иногда, когда Сашка спал, они читали его старые курсантские письма и хохотали до слез, до упаду. Иногда, в минуты наивысшего откровения, краснея, читал стихи, посвященные ее глазам, губам, их будущей безоблачной жизни…

Потом он почему-то вспомнил свое очередное чудачество. В один из отпусков решили они всей семьей навестить его бабушку. В трудные житейские времена она заменила ему мать и отца. Женщина удивительной и трудной судьбы все тепло своего сердца, всю свою нерастраченную ласку и любовь передала ему. И он старался навещать ее почаще и этим хоть как-то отблагодарить ее за заботу. За время отпуска успел отпустить бородку и усы и в этом виде, оставив Лену и Сашку за дверью, зашел в комнату бабушки.

– Бабушка, как вы живете, – говорит, – я корреспондент, пришел, чтобы написать о вас.

– Ой, милый, да что обо мне писать. Внучат я жду, так что некогда мне.

Аркадий широким жестом открывает дверь:

– А вот и внуки твои, бабушка…

Они купались в лучах своей любви, но нет-нет, да и возникала у него тревожная мысль, что все это может скоро кончиться. Лена не понимала, отчего внезапно грустнели его глаза и он замолкал, не желая тревожить ее своими мрачными мыслями.

Он вдруг отчетливо вспомнил разговор с отцом, прошедшим дорогами Великой Отечественной, в один из своих отпускных, беззаботных дней.

– Батя, что ты чувствовал и видел на фронте? Что такое война? Каково на войне солдату?

Отец недоуменно посмотрел на сына.

– Мне трудно ответить тебе на эти вопросы, сын, – задумчиво сказал он. – Да и не к чему тебе это знать, дай-то Бог, чтобы ни тебе, ни твоему сыну воевать не пришлось. Ведь недаром я свою кровь проливал да смерть за плечами чувствовал…

Сегодня он на себе почувствовал дыхание смерти и подумал:

Боевую машину резко тряхнуло, и, больно стукнувшись головой о резиновый налобник прицела, офицер вдруг очнулся из забытья. Стрельбы не было слышно. Всмотревшись в прицел, он узнал развалины кишлака перед въездом в их временный лагерь. Вскоре машина, изрыгнув клубы гари, замерла в капонире.

Офицер медленно открыл башенный люк и, не торопясь, выбрался на свежий воздух. Лег на охлажденную от быстрой езды броню, уткнувшись головой в брезентовую скатку.

Солнце уже зашло, и долина стала быстро заполняться чернильно-черным, непроницаемым мраком. С гор подул прохладный живительный ветерок.

– Как все-таки хороша жизнь, – вслух сказал он, всем телом ощущая еще отголоски боя и той непонятной и тем более страшной душевной боли, которую успел прочувствовать за неполные полчаса боя и небытия.

– Товарищ старший лейтенант – ужин готов, – позвал его сержант к огоньку, разожженному в глубине оврага.

Стоя на броне, он размял ноги и, легко спрыгнув на бруствер, подошел к костру. От подогретых на солярке банок с тушенкой и кашей шел аппетитный парок.

Солдаты, не дожидаясь его, уже поужинали, и теперь оживленно, то и дело прерывая друг друга, вспоминали о наиболее жарких эпизодах боя.

Наклонившись к огню, командир взял оставленную ему банку, кусок зачерствевшего хлеба и с жадностью стал все это поглощать. Только опорожнив половину банки, он вдруг с удивлением отметил, что его бойцы почему-то молчат, что-то разглядывая у него на голове.

– Товарищ старший лейтенант, а ведь у вас седина выступила, ей-Богу. – Сержант порылся в своем вещмешке и, вытащив оттуда на свет божий разрисованное цветами круглое зеркальце, явно принадлежавшее раньше афганской моднице, подал его офицеру.

В ярких бликах костра тот разглядел посеребренные пряди волос.

В эту ночь он долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Тогда же у него родились первые «афганские» стихи, полные боли и жажды жизни.

Да, он очень сильно хотел выжить в этой до конца не понятной человеческой бойне, но никогда не прятался за чью-то спину, а, наоборот, смело шел туда, где было всего труднее и опаснее.

Собираясь блокировать высокогорную базу моджахедов, начальник мотоманевренной группы решил оставить его для руководства обороной лагеря, но Аркадий настоял на том, чтобы его взяли на очередную операцию.