– Видите? Занятно. Вы кто? Средневековая ведьма?

– Ну, не без этого.

– Ах, вот как? – Петерс глядел на нее с интересом. – Признание не слабое. Только вот времена костров прошли.

– Я придумала для вас лучшее решение.

– Любопытно.

– Вы освобождаете Локкарта и высылаете его как нежелательное лицо. А когда он уедет в свою паршивую Англию, вы, дабы потрафить вашим друзьям-палачам и всей кровожадной массе, заочно приговорите его к расстрелу. Это будет эффектный ход.

Петерс некоторое время молча сопел.

– Это будет выход достойный. И красивый.

– Эх! – сказал Петерс. – Еще месяц назад я был полновластным главою ВЧК. И легко мог принять решение сам. Но они опять вернули Дзержинского. Я всего лишь первый заместитель. Придется согласовывать.

– Чепуха. Месяц! И вы уже забыли себя? Вы кто – пешка? Надо быть самостоятельным, Яков Христофорович. Вас только больше будут уважать. Бегать за согласованиями – это удел слабаков.

– Думаете?

– Я не думаю. Я знаю.

– А вот мне все-таки надо подумать.

– Хотите назначить мне свидание?

– Ну… Я действительно предпочел бы обсудить это с вами в более приемлемой обстановке. Вопрос, сами понимаете, не простой.

– Разумеется. Полагаю, что мы его с вами обсудим.

На следующий день первый зампред ВЧК Яков Петерс явился вместе с Мурой к Роберту Локкарту в его кремлевскую квартирку, служившую чем-то вроде тюрьмы. Мура была строга и молчалива. Она даже не кивнула узнику, лишь посмотрела на него спокойным долгим взглядом. У Петерса вид был радостный, даже какой-то сияющий.

– Сейчас вас отвезут домой, – сказал он. – Вам хватит двух суток на сборы?

– Хватит, – сказал Локкарт.

– Отлично. Через два дня мы отправим вас и еще несколько дипломатов поездом к финляндской границе. На той стороне вас будет ожидать другой поезд.

– Понимаю. Мне этот путь более-менее знаком.

– У меня к вам личная просьба: не замышляйте больше козней против Советской республики.

– Против России? Я и не замышлял. Я действительно люблю эту страну. Говоря другими словами, в великую будущность России я верю. Быть может, не сегодня. И не завтра. Но рано или поздно.

– Будем надеяться, – сказал Петерс.

Мура сдержанно улыбнулась.

Спустя пару дней шведский консул на своей машине повез Локкарта на вокзал. Мура тоже поехала – проводить.

Поезд для высылаемых иностранцев стоял в стороне от перрона, и они долго ковыляли по шпалам до дальней ветки. День был холодный. Мура была простужена и куталась в длинное тяжелое пальто.

– До свидания, Мура, – сказал Локкарт, – я не забуду того, что ты для меня сделала.

Ей хотелось упасть к нему на грудь, застонать, даже завыть. Но она вспомнила, что она – сильная женщина. И она сказала коротко слегка простуженным, низким голосом:

– Я не смогу без тебя. Но я выдержу.

– Девочка моя! Кто знает, как это все повернется? – Он нежно коснулся рукой ее щеки. А потом сказал тихим, но каким-то обжигающим шепотом: – Как только сможешь, уезжай отсюда. Россия – обречена. России скоро не будет. Будут голод, холод и кровь. И это надолго.

– Я это и сама знаю, – глухо сказала она.

Ей хотелось еще добавить: «Куда мне ехать? Это ты уезжаешь к жене, к семье своей, в свою спокойную, благополучную страну. А мне ехать некуда. Даже к моим детям меня не пустят». Но она ничего не добавила, только сурово сжала губы.

Через месяц по делу о «Заговоре трех послов» британский подданный Роберт Брюс Локкарт был приговорен в Советской республике к расстрелу. Заочно.

«Я ехала домой, я думала о вас»

Быстро промчался еще месяц. Из квартиры в Хлебном Муру бесцеремонно выперли, жить было негде, к тому же она опасалась повторного ареста. Впрочем, в этом была какая-то туманная странность. Ибо одни из московских ее знакомых полагали, что она теперь чуть ли не подруга всесильного Петерса, в то время как другие шептали, что чекисты спят и видят, как бы вновь засунуть ее в подвал. И там, вдоволь поиздевавшись, пристрелить. И Мура бежала в Питер. Именно бежала. С трудом раздобыла билет и спряталась среди набивших вагон мешочников. Когда колеса застучали, она слегка успокоилась. Дело в том, что Северная столица была ей ближе и родней.

Она собиралась вновь нарушить покой милейшего Прохора Степановича. Но, выйдя из вокзала на Невский, почти сразу наткнулась на генерала Александра Александровича Мосолова. Он удивленно глянул на нее, затем широко расставил руки и обнял. Он был в штатском, но по-прежнему прямой и статный, гордо несущий голову. Уже после первых восклицаний он понял, что Муре некуда приткнуться, и любезно предложил ей остановиться у него. Большую его квартиру, разумеется, уплотнили, но небольшую комнату он для нее найдет. Радостно улыбнувшись в ответ, она призналась, что лучшего места на первое время ей и не придумать. А про себя подумала, что ей невероятно везет на случайные добрые встречи. Словно сверху кто-то незримо ее ведет.