Читаем Фантом полностью

Голос, что услышал я, показался знакомым. В разное время он мог напомнить мне интонации матери, сестры, любимой или дочери. Отчего же здесь, в этой комнате, я страшусь собственной смерти, когда за стеной опасности подвергается близкий человек? Вот он каков, страх от осознания гибели родного, превалирующий над жалкими трепыханиями сознания о сохранении собственной шкуры. Злость, вечная моя спутница, «схватив» за руку, потянула к двери, и я, не помня себя от заполнившего гнева, ворвался в соседнюю комнату, скорее, в страстном порыве вырвать из рук ревнивого Отелло Дездемону, уберечь от языков пламени храбрую Жанну и убедить Изольду не видеть черное там, где есть белое. Она (комната), как и следовало ожидать (зазывала экономил на обстановке), оказалась полупустой. Судя по кривоногой кушетке и маленькому туалетному столику, помещение служило хозяину Дома будуаром. Напротив окна (наконец-то) висело круглое венецианское зеркало в кованной рамке. И, о насмешник разум, я, герой, только что избавившийся от страха смерти, выдохнувший все напряжение момента (надо признать талант устроителя сего действа, подводящего клиента физиологически и эмоционально к нужному ему катарсису), тут же обрел новую фобию — страх того, что увижу в отражении: испуганную, перекошенную физиономию, вспотевший лоб, выпученные от ужаса глаза, сальные, безвольно повисшие волосы, сюртук помятого вида и весь в пыли.

Сделать шаг и заглянуть в зеркало, чтобы узреть там жалкого вида человечишку, неудачника с сомнительной внешностью, бедное существо, презираемое женщинами и собаками? О нет, пусть вдребезги разлетятся все поверхности, способные отражать свет от ненавидимых мной же собственных очертаний. Я стоял в стороне, под таким углом, чтобы не видеть свое отражение, зато в зеркале прекрасно определялась следующая дверь, а поскольку ключа в этом помещении не наблюдалось, стало быть, именно она моя цель. Я уже начал подумывать, что просто пройду мимо зерцала отвернувшись, да и дело с концом, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, идущий от двери, точнее из замочной скважины. Очередной статист (а кто же еще) готовит мне там новую пакость, следуя инструкциям зазывалы, рассуждал я, пристально всматриваясь в крохотную амбразуру, и новый страх пропущенной волной «сбил меня с ног». Да плевать, понравлюсь я себе или нет, таким уж уродился, но вот как я выгляжу в чужих глазах? А если за дверью девица привлекательной наружности, а такие, как правило, остры на ум и язвительны на язычок, и что она видит? Мне захотелось закрыть лицо руками, отвернуться, спрятаться за кушеткой, а лучше провалиться сквозь землю. Гнев, ну как не назвать его палочкой-выручалочкой, снова стал на мою сторону, пойду-ка я к ней, пока не спряталась, за какой-нибудь тайной дверцей или ширмой, и спрошу прямо, что она думает обо мне (в части внешности).

Я ринулся к двери, как отчаянно срываются в атаку на более многочисленного противника зажатые в окружении войны, дабы не победить, но продать свои жизни подороже, но все же у зеркала притормозил и смело глянул в его полированный лик — ничего такого, в чем я пытался убедить себя мгновение назад, не было — человек как человек. После чего, окрыленный успехом, в три прыжка достиг нужного рубежа и с воплем «ура» ворвался на вражеские позиции.

Противник, в лице воображаемой статистки, подготовился на славу, дверь оказалась заперта, на что я не рассчитывал вовсе, и мое бедное тело в полуобморочном состоянии рухнуло на пол, покрываясь на глазах одной большой сине-фиолетовой гематомой.

Господи, застонал я, где же мое чувство самосохранения, ну почему я не подумал о… коварстве мира. Страх боли шипящей гадюкой обернулся вокруг сердца. Я, хоть и постанывая, тем не менее с удовольствием возлежал недвижимым, «просматривая» внутренним взором ушибленные места и жалел, жалел и еще раз жалел себя, при этом боль покидала меня, уступая пространство мысли о том, что сам страх боли есть всего лишь предположение, ожидание, предсказание самому себе, когда же контакт случился, страх исчезает, оставляя саму боль, обнаженную и всегда проходящую. Рассуждения эти успокоили меня, я, вполне удовлетворенный и почти не испытывающий телесных мук, повернулся на бок и… уперся взглядом в огромного паука, затихшего под дверью и, судя по его красным рассыпанным по мохнатой морде глазенкам, не желавшего отдавать свои позиции, занятые в дверной щели заранее.