Сюиссянин мой шел безупречно, — просто заглядение. Казалось бы, я лучше знаю фарватер, столько раз проходил, но у него чутье какое-то было… или сквозь воду он видел лучше.

И я лишний раз похвалил себя за то, что не старался выскочить вперед. Не только гидрокроссисты, и лыжники на кроссе знают, что за опытным спортсменом идти легче. Он за тебя думает, как препятствие взять, твое дело только подражать грамотно.

И, повторив все пируэты сюиссянина, я вылетел на гладь стартового залива.

Вылетел в великолепном настроении. И потому, что пришло второе дыхание, и потому, что веревочки я не потерял, не осрамился, не отстал от сюиссянина в его сюиссянском спорте, и потому, что мой тренер, дядя Троя, стоявший на последней скале, успел крикнуть мне: — Хорошо прошел. Не сдавай!

Он, правда, добавил еще: «Хуже на три секунды». Это означало, что мой главный соперник, москвич Вася Бойков по прозвищу Богомол, в своем забеге прошел первый круг на три секунды резвее. Но три секунды на такой дистанции не играют роли. Три секунды я у Васи шутя отберу на финише. А пока я молодец.

— Хорошо прошел, — сказал дядя Троя.

2. БУКВА Р

Пора рассказать о моем тренере Трофиме Ивановиче, о дяде Трое. Рассказ этот тоже назван «ТРОЯ». Сейчас объясню почему.

Впрочем, прежде чем говорить о дяде Трое, надо еще рассказать о девочке, моей соседке по парте. Была она веснушчатая и вся какая-то взъерошенная: косички торчком, курносый нос торчком, вихры на лбу торчком, ресницы врастопырку.

Выглядела как драчливый воробьишко: пощипали его, перья растрепали, но дух его не сломлен, он готов к новому наскоку.

Мне она была как раз под мышку, но ухитрялась смотреть на меня сверху вниз. Любимым словом ее было «па-а-думаешь!».

Раз навсегда она решила ничему в жизни не удивляться. А мне так хотелось услышать восхищенно-подавленное: «Надо же!» Мне хотелось выглядеть в ее глазах совершенно взрослым, грубовато-мужественным, могучим и бесстрашно-отчаянным.

(И какие только глупости я не придумывал ради отчаянности!) Увы, будущий чемпион гидрокросса был тогда тощим, нескладным подростком, длинноногим, длинноруким акселератом. А тощие, длиннорукие не в ладах с брусьями и турником, висят на снарядах макаронами. Вихрастенькую мою подсаживали, но наверху она крутилась очень бойко. А я висел, висел, дергался, никак ногу не могу закинуть, только смех вызывал.

И вот уже в мае, накануне зачетов, нам вдруг выдают синтетические подошвы, ведут в бассейн, что на улице Горького, и предлагают сдавать нормы. Почему нормы, почему сразу?

А как же иначе? Лето только начинается, а учебный год-то кончается. Через две недели физкультуре конец.

Кто-то плавать вообще не умеет, сидят на трибунах, дрожат в мокрых купальниках. Кто-то отважно ступил на воду и вдруг оступился, нырнул с головой. У кого-то ноги разъехались, никак не соберешь. А я сегодня бог и царь. Я — «Коля, покажи», я — «Коля, помоги», я — «Коля, поправь, подойди, посмотри…». И не без удивления физкультурник говорит мне: «В воскресенье пойдешь на районные соревнования».

— Па-а-думаешь! — сказала вихрастая, глядя сверху вниз, с трибун. — Я же знаю, что у тебя отец бакенщик. Ты с детства на гидробуцах. А я вот с детства говорю по-русски. Тоже предмет гордости. Эх, Коля, молодец ты на овец. А в районе-то будешь последним, там таких навалом.

Если бы не она, едва ли пошел я на районный гидрокросс, воскресенье тратить. Но очень уж хотелось мне доказать, что не навалом таких, как я, что я особенный, сам по себе ценность, не только сын старшего бакенщика. Я не только собрался на кросс. Я еще взял отцовские сапоги, потренировался, побегал по Малой Невке и по Большой. И занял третье место по району. А когда я взбирался на пьедестал, воздвигался над номером третьим, слышал я, как за моей спиной сказали: «Этот талантливый, перспективный».

Перспективный! Так-то.

— Па-а-думаешь, — сказала курносенькая. — Небось там все новички были, такие же тепы, как в нашем классе.

Теперь-то, задним числом, когда я пишу этот рассказ, я склонен думать, что я нравился этой девочке не меньше, чем она мне. Мы «дружили», выражаясь педагогическим языком, ходили вместе в кино, я у нее списывал задачки, писал за нее сочинения, мы рассуждали обо всем на свете: о цели жизни, о нравственности, о настоящей искренности и дружеской откровенности. Но ей и в голову не приходило с дружеской откровенностью искренне сказать мне, что я ей нравлюсь. Наоборот, девочка считала, что она должна воспитывать меня, ставить на место и сбивать спесь. Может быть, было тут самоутверждение: принижая меня, она себя возвышала несколько. Не такой уж крохой чувствовала. Возможно. Но где же тут искренность?

Нет, право, мальчишеское беспардонное хвастовство мне как-то больше по душе.

Значит, третье место по району — это пустяки? Ну хорошо, а что ты скажешь, когда я в городе буду первым?

И я подал заявление в спортивную школу.