Ну, если Борис потребовал счет, это всерьез. Коломиец заколебался:

— Да погоди ты, погоди… Ладно, — он раскрыл портфель, — дать я тебе их с собой не дам, а здесь прочти. Ты сейчас пьян, не все усвоишь — валяй.

И он начал по листику выдавать Борису — сначала конспект Загурского, а затем и заметки Тураева; прочитанное тотчас забирал назад.

— Да-а… — потянул Чекан, возвращая Стасю последнюю страницу. — Действительно, есть над чем поломать голову. Совершенно новый поворот темы.

— А конкретней? — придвинулся к нему Коломиец.

— Что — конкретней? Вот теперь возьму и умру, ага!

— Ты так не шути, пока что счет 3:0 не в нашу пользу. А все-таки по существу ты можешь что-то сказать?

— Понимаешь… — Борис в затруднении поскреб плохо выбритые щеки — сперва правую, потом левую. — Так сразу и не выразить, подумать надо. Ну первую часть этой идеи — что в записи Загурского — я и раньше знал. Вся физическая общественность нашего города о ней знает, разговоров немало было. Но… это ведь только присказка, а сама-то сказка — в записях Тураева. Сан Саныча. Верно, есть там что-то такое… с жутинкой. Сразу и не ухватить, что именно… — Чекан задумался, потом сказал: — Поэт все-таки был Александр Александрович, именно физик-поэт, физик-лирик, хотя журналисты по скудости ума и противопоставляют одно другому. Он умел глубоко чувствовать мысль, умел дать образ проблемы, понимаешь?

— Нет, — сознался Стась.

— Как по-твоему, чем был бы Тураев, если бы отнять от него, от его богатой личности физику: знания, идеи, труды… ну и, само собой, приобретенные благодаря знаниям, идеям, трудам степени, должности, награды, звания… Даже круг знакомых и друзей? Чем? И не тот, молодой Тураев, который хотел в летчики пойти… — интересная, кстати, подробность! — а нынешний, вернее сказать, недавний. А?

— У него был значок “Турист СССР”, - подумав, молвил Стась.

— Вот видишь! Теперь понимаешь?

— М-м… нет.

— Вот поэтому ты до сих пор и жив! — Чекан поднялся. — Ну ладно, мир праху физиков-лириков! — Он подал руку Коломийцу. — За меня можешь не волноваться, лично я физик-циник, ничего на веру не принимаю. Пока!

И он удалился задумчивой походкой в сторону проспекта Д. Тонкопряховой, предоставив Коломийцу расплачиваться за обед; последнее было справедливо, поскольку Стась все-таки получал рублей на тридцать больше.

Следователь Коломиец с беспокойством смотрел ему вслед. “Ну если и Борька на этом гробанется — сожгу бумаги. Сожгу — и все, к чертям такое научное наследие!”

<p>ГЛАВА ТРЕТЬЯ</p>

Хоронили с музыкой.

Как мы чувствуем мысль?

Мысль материальна. Не вещественна, но материальна. Этого, однако, мало: далеко не все материальное мы чувствуем. Не чувствуем мы, к примеру, физическое пространство, вакуум, космос — необъятный бассейн материи, в котором плавают комочки вещества. Мысль мы тем не менее чувствуем, хотя непонятно: как и чем? Вот свет мы отличаем от тьмы всякими там колбочками-палочками, крестиками-ноликами в сетчатке глаз; звуки от безмолвия — тремя парами ушей (внешними, средними и внутренними). А мысль от бессмыслицы мы отличаем… черт его знает, каким-то волнением в душе, что ли? Хотя опять же — что такое душа?… Вот видите, до чего здесь можно договориться. И все-таки мысль материальна — настолько материальна, что мы можем тем же странным “прибором” — волнением души — измерить количество мысли (аналог количества информации); действительно, серьезная, глубокая мысль вызывает изрядное волнение в душе (или в уме? а может, в подкорке?…), мелкая же, пустяковая мысль такого волнения не вызывает.

Туманно все это, крайне туманно. Но туманно по той причине, что мы не знаем самих себя.

…Борис Чекан лежал на тахте в своей маленькой комнате на первом этаже аспирантского общежития, уставясь в темный потолок, по которому время от времени пробегали световые полосы от фар проезжавших по улице автомобилей, и тоскливо думал о том, что ему эту ночь вряд ли удастся пережить.