Боже мой! И все, что было со мной, что есть и что будет: хорошее и плохое, слава, которую искал, и неприятности, которых избегал, путешествия и болезни, знания и мысли, радующие своей новизной, награды и потери… все-все, даже смерть — все это не “было” и не “будет”, а просто есть. И я здесь ни при чем, все уже случилось.

Приговор вынесен — я только не знаю его…

…и то, что я сейчас лягу на диван с сигаретой в руке, и каждая струйка дыма от нее, каждый синий завиток — все это уже записано в мире мертвой материи? А если не закурю и не лягу? Да все равно — значит, записано, что, придя к этой мысли, я буду сопротивляться ей.

…выходит, записано, что “я” — клочок живой материи под каким-то названием — в таком-то месте, в такое-то время приду к этой мысли?

И пришел. Что дальше? Все?

Какая злая шутка!..»

Стасик со вздохом сложил листки, спрятал их в портфель. Ну ладно — драматический поиск истины (“Это драма, драма идей” — как же, слышали и мы это высказывание Эйнштейна; и про Зенона проходили…) — так что? Ну, похоже, что идея о геометрическом 4-мерном пространстве загнала почтенного академика в угол… Ну даже допустим, что он от огорчения и сомнений наложил на себя руки. Так нет ведь, не наложил: не застрелился, не удавился, не выкинулся даже из окна, а умер просто так. И те двое — Загурский и Хвощ — тоже. Почему?…

Мимо по аллее воспитательница вела стайку дошколят, остановила их у акации: — Дети, какой лист у акации: простой или сложный?

— Сло-о-ожный, — пропели малявки старательным хором.

“Смотри, чему теперь учат в детсадике! — поразился Стась. — Так бы умер и не знал…”

Он проводил детишек завистливым взглядом: следователю Коломийцу вдруг захотелось стать маленьким и отвечать на простые вопросы… “Дать листки на заключение еще одному ученому?”

Страшная картина представилась воображению Стася: он пересылает бумаги Тураева одному видному специалисту в области пространства-времени, другому, третьему, четвертому… И всюду результатом оказывается смерть эксперта. Не инсульт, так инфаркт, не инфаркт, так просто остановка сердца. Горы трупов, газеты пестрят некрологами, интеллектуальный мор среди научной элиты, паника и всеобщие стенания!.. А кто-нибудь еще узнает (ведь узнают же!) об убийственной силе этих записей, снимет тайком копию и станет с преступными целями подсовывать своим ученым недругам. “Действительно, влез в халепу”, - Стась вытер вспотевший лоб.

Он поднялся, медленно зашагал вдоль набережной в глубь парка. Самое обидное было то, что в записях все излагалось вроде бы простыми словами, без высокоученых выкрутасов; Стасю казалось, что он понимает и чувства Тураева, — а не понимал! “Черт бы взял эту цивилизацию, цивилизацию-специализацию, где каждый знает что-то свое — и никто толком не поймет другого!” Содержимое портфеля омрачало рассудок, сам портфель отягощал руку — Коломиец еле сдерживал великолепный порыв души: зашвырнуть его подальше в реку. ”И делу конец, и покойников больше не будет… А иначе — что я могу? Ну могу поступить на вечерний физфак университета. Изучу все теории о пространстве-времени, проникнусь их духом — и лет через шесть доследую это дело… Или, постигнув суть, сам отдам концы?…”

<p>ГЛАВА ВТОРАЯ</p>

— Нет, все-таки чувствуется в твоей походке неверие! — произнес позади сочный, хорошо поставленный голос, и ранее, чем Стась обернулся, ему уже стало приятно: Борька Чекан!

Борька Чекан, земляк, приятель и сосед по парте в 5-й таращанской школе с 7-го и по 10-й класс… После окончания школы их пути разошлись: Чекан поступил в Московский физико-технический, Коломиец провалился на вступительных экзаменах на юрфак ХГУ, оттрубил три года в армии, потом все-таки поступил и окончил. Они не переписывались, потеряли друг друга из виду, пока судьба и комиссии по распределению не свели их снова в этом городе. И здесь они не искали встреч, предоставляя это случаю, который вот и свел их в парке, — но от мысли, что Борька ходит по этим тротуарам, Стасю всегда становилось как-то уютней. Удивительная это штука — школьная дружба!

Сейчас аспирант последнего года обучения Б. Чекан, склонив к правому плечу кудлатую голову и морща в улыбке выразительное и с правильными чертами, но, к сожалению, густо-веснушчатое лицо, рассматривал младшего следователя горпрокуратуры С. Коломийца, который, в свою очередь, умильно щурил глаза, разглядывал его.

— Что, хреновая у нас с тобой жизнь? — сказал Чекан.

— А… как ты догадался? — сказал Коломиец.

— О себе я и так знаю, на тебе это написано крупными буквами. Самое время раздавить бутылочку сухого, а?

— Пошли, — сказал Стась.