Читаем Фантастическое в современной прозе полностью

Думается, что в достаточно сложную художественно-этическую проблематику повести Распутина невозможно проникнуть, осознать и оценить ее верно вне осмысления в ней значения и функции народно-поэтической образности. Может, например, показаться на первый взгляд (да и показалось некоторым критикам), что писатель недостаточно четко выразил свое отношение к одному из центральных персонажей - дезертиру Андрею Гуськову. Распутин действительно не слишком многословен в этом плане, он почти совсем не дает нам развернутых переживаний героя, самоосознания его собственного поступка, а как автор, кажется, вовсе избегает каких-либо прямых оценок. Так может показаться, но лишь при поверхностном прочтении повести. Вспомним: уже при первой встрече с Андреем в сознании Настены проскальзывает пугающая ее мысль; "..а муж ли? Не оборотень ли это?" Конечно, слово поначалу звучит бытово, затерто-повседневно, это как бы еще и не существенный образ, но просто первое попавшееся слово. Но ведь не случайно именно это слово, которое вскоре приобретает уже вполне материализованный смысл, сперва в чисто этически-оценочном плане: "а разве не лучше, если бы это и вправду был только оборотень?" - мелькает у Настены. Нет надобности напоминать, какое значение имеет этот образ в народном сознании. Вспомним только, как он реализуется, например, у Гоголя в его фантастической "Страшной месии". Не нужно обладать особым воображением, чтобы осознать и ощутить всю ту жуткую картину внутреннего состояния любящей, ждущей мужа жены, дождавшейся наконец его (о большем счастье и не мечталось, но лучше бы это был оборотень...).

И сам Андрей осознает свое положение через тот же, по существу, образ: "Судьба, сделав отчаянный вывертыш, воротила его на старое место..." Он мог бы еще пойти вопреки ей, но не пошел, обрек себя на реально-действенное и нравственное оборотничество, принял на себя и судьбу оборотня.

Народный оценочно-этический образ реализуется затем в цепи нарастающей последовательности его конкретных проявлений. "Как леший", - говорит о нем Настена. И сам Андрей уже не хочет походить на себя - "уж лучше на лешего". "Как неживой", - думает Настена, и этот бытовой оборот в контексте народной поэтики - очередное овеществление оборотня - "нежити". Вот Андрей смотрит в глаза убитого им умирающего животного и видит "в их плавающей глубине две лохматые и жуткие, похожие на него, чертенячьи рожицы". Писатель заставляет Андрея научиться выть по-волчьи (волк, как известно, в народной фантастике более всего сопряжен с понятием оборотничества), и он, по существу, действительно вынужден разделять волчью судьбу, а в образно-этическом плане прямо превращается в него. Андрея-человека уже нет ("...тебя же нет! Тебя нет, Андрей, нет!" - в ужасе кричит ему жена) - он уже не он, а "лохматое неуклюжее видение". И не только он. Невольно разделив с ним его судьбу, Настена и сама ощущает себя иной: ей "казалось, что она... покрывается противной звериной шерстью и что при желании она может по-звериному же и завыть".

И как бы мы ни относились к решению автора и как бы ни относился теперь автор к собственному разрешению проблемы финала - к "шоубийству Настены, унесшей с собой и жизнь еще не родившегося ребенка, думается, что в образно-нравственной системе развития образа такой жестокий, трагический финал глубоко оправдан логикой прежде всего народно-поэтического сознания. Цена отступничества, оборотничества Андрея велика, слишком велика, и не могла ограничиться только его собственной судьбой. Это его нравственная гибель привела к реальной гибели Настены. Цена жизни ребенка - это цена "продажи души дьяволу" отступника. Та же цена, которую потребовали у гоголевского Петра из "Вечера накануне Ивана Купала" другой оборотень Басаврюк и прочие "безобразные чудища"...

Идейно-нравственная и социально-философская проблематика романа Залыгина "Комиссия" тоже раскрывается в своей истинной глубине во взаимосвязи реально-исторического и народно-поэтического планов этого произведения.

Сказки не вставные и не побочные элементы романа, именно в них и через них прежде всего и осуществляется здесь художественное воплощение и осознание реальной основы. В переплетении почти этнографического воспроизведения действительности со сказово-поэтичесКим слогом осмысляется и одна из центральных, исподволь реализуемых "сказок" романа - "сказка о колобке" - крестьянине Устинове, И наконец, само единство романа, его идейно-художественное целое, "замок свода" его сюжетно-композиционных построений заключены, думается, не столько во внешней, видимой логике развития событий, сколько в центре взаимосвязей его сказок, в их внутреннем соотношении с реально-историческим сюжетом.