Я бил Ваньку по толстому заду и по могучей бугристой спине, а принцесса норовила попасть между ног, по половым органам.

Ванька ревел благим матом…

— Пощадите! Пощадите! Прошу вас, перестаньте. Стыдоба какая! И больно страшно. Христом-Богом прошу…

Минут через десять, я решил, что хватит. Пора развязать парня, да отправить к деревенскому лекарю, пусть промоет ранки водкой, да смажет салом. Через два дня будет Ванька как новый.

Но принцесса не унималась, хлестала вовсю.

Ее было не узнать. Лицо ее раскраснелось… пот катился с нее градом… платье сбилось в бесформенный ком.

Принцесса рычала, хрипела, ухала глухо, как филин…

Потом вдруг перестала пороть, схватилась руками за живот, округлила глаза и вскрикнула как в оргазме… Присела на траву.

Я засмеялся, думал конец комедии, но она вскочила и розовой своей ножкой начала бить стонущего парня по его мужицким шарам. Ох, ведьма!

Пришлось мне ее от Ваньки оттаскивать.

Но не тут-то было.

Выдралась она у меня из рук, зашипела страшно, скинула платье и оборотилась зеленым драконом-одноглазом. Вмиг разодрала несчастного Ваньку на кровавые куски и тут же их проглотила, а потом на меня глазом своим яростным черным посмотрела. И пустила из пасти огненный шар…

Прозрение Карла

Несмотря на царящую в его городе разруху — многие дома были покинуты жителями после Объединения и так и не заселены, другие обветшали и постарели вместе со своими немногочисленными обитателями — Карл любил Зонненберг, гулял часами, размышлял, наблюдал, а иногда и зарисовывал детали архитектурного декора. Ему нравились брутальные германские фасады, могучие прямоугольные пилястры, поддерживающие небольшие треугольные или овальные фронтоны, из центра которых зачастую глядело на мир слепое Всевидящее Око, обрамленное таинственными лучами, солидные карнизы и обрамления высоких окон в югендстиле, нередко с изящными зелено-оранжевыми витражами, затейливые чугунные решетки на подвальных окнах с панами, мефистофелями, змеями и знаменами, розетки, кессоны, тяжелые резные двери, делающие дома похожими на комоды и другие чудеса индустриальной революции начала двадцатого века.

Но больше всего его занимало то, что все эти мощные добротные дома, гордость бюргеров, находились в запустении, в историческом тупике. Все они прожили свою столетнюю жизнь, полную всяческих пертурбаций, по-хорошему их давно следовало бы снести и построить на их месте новые благоустроенные, легкие и светлые машины для жилья. С балконами, садиками во дворах и солнечными батареями на крышах, подземными гаражами и бассейнами.

Зонненберг представлялся ему гигантской кулисой старой жизни, постаревшей бутафорией для давно прошедшего спектакля… и это занимало и развлекало его.

Потому что он и себя самого, неизвестно зачем появившегося в этом городе двенадцать лет назад чужака, непонятно как и неизвестно для чего жившего тут вымороченной, фантастической жизнью, представлял себе ненужной бутафорией, пережившим свою смерть ходячим мертвецом, недостаточно мертвым для того, чтобы лежать себе спокойно под землей и недостаточно живым для того, чтобы жить по-настоящему, радуясь жизни, и делать свое дело, дыша полной грудью, обнимая и приветствуя свой город и своих новых земляков.

Так что эти угрюмые пятиэтажные коробки казались ему товарищами по несчастью, потерянными каменными душами, застрявшими в новом, паршивом, прокисшем мире будущего, халтурном творении демиурга-двоечника. Казались не нашедшими покоя в небытии, из-за чьей-то фатальной ошибки оставленными в реальности, не завершившими свою естественную метаморфозу несчастными созданиями — унтотами.

Часто, во время осенних и зимних ураганных ветров насквозь продувавших Зонненберг, Карлу чудилось, что он слышит не скрип подгнивших стен, не потрескивание балок и не дребезжание старых стекол, а жалобные всхлипы и стоны домов-мертвецов. В их давно не топленых печах жили мыши, в дымоходах тряслись от холода домовые, а в страшных угольных подвалах копошились гигантские крысы.

* * *

Сегодня и был такой, мучительно сырой и холодный день, дул пронизывающий до костей норд-ост, срывающий последние еще не сорванные ноябрем листочки на почерневших, как бы окуклившихся деревьях…

Карл проснулся, дрожа от холода, посмотрел на неприятные, с птицами, старинные обои в спальне, которые, хоть сто раз и собирался, но так и не удосужился заменить, глянул в окно, убедился, что уже утро — по грязной улице несся поток ревущих машин, везущих своих владельцев на барщину… и, как это часто бывало в последнее время, не смог вспомнить, ни своего имени, ни профессии, ни даже названия города, в котором жил…

А когда вспомнил, то не смог понять, как же он умудрился прожить тут двенадцать лет и до сих пор не сойти с ума.

Решил — по обыкновению — побыстрее перевести стрелки на что-то теплое и доброе.