Читаем Ф полностью

В конверте был один-единственный листок, исписанный на удивление разборчивым почерком. К сожалению, писал Артур, они еще не знакомы, но она в любой момент может послать ему сообщение. Далее шел электронный адрес, затем подпись.

«Дорогой Артур, – ответила она. – Спасибо за письмо. Пишет тебе Мари. Мои дела хорошо, а как твои? Вот мой мейл. С уважением, Мари».

Неделю спустя пришел ответ. Артур интересовался, какого числа у нее день рождения, в каком она классе, нравится ей ходить в школу или не очень, с кем она сидит за партой, как зовут самого тупого учителя в школе, какую телепередачу она смотрит охотнее всего, а какую – терпеть не может, любит ли она математику, что думает о папе, что – о маме, а что – о дяде Ивейне и дяде Мартине, какой у нее любимый цвет, грустит ли она в дождь, как часто думает, куда пропал Ивейн, считает ли она, что животных есть можно, или она против этого, считает ли, что среда лучше понедельника, и если да, то всегда ли лучше или только иногда, и как ей кажется, нужно ли всем подчиняться королю, президенту или никому не подчиняться. Спрашивал о книгах и о воздушных шариках, о куклах и плюшевых медведях, о друзьях. О том, почему она решила ответить на все эти вопросы, а если так и не надумала отвечать, то тоже – почему. Просил не чувствовать себя обязанной отвечать ему и благодарил, если ответит. Затем следовала короткая прощальная фраза, а о нем самом – ничего.

У нее недавно появился первый телефон. Он лежал у нее на ладони, красный, круглый и прохладный, гладкий сзади, спереди – с экраном во всю поверхность, но научиться печатать, не чувствуя пальцами кнопок, ей было трудно. Она постоянно нажимала не туда, словарь переиначивал слова во что-то свое, не имевшее никакого смысла, но она все стучала и стучала. В конце концов, ей было уже тринадцать лет, и в тупик такими вопросами ее было не поставить. Когда спустя пару дней ответа так и не последовало, она послала еще одно письмо: «Дорогой Артур, получил ли ты мой ответ? Как твои дела? Мы можем встретиться? С уважением, Мари».

Машина ехала практически бесшумно. Она огляделась. Эта часть города была ей совершенно незнакома, и она понятия не имела, куда это дед собрался ее отвезти. Со стен домов облезала краска, на дороге валялись пустые банки.

– Выяснилось ли что-нибудь за это время? – спросил он.

Мари тут же смекнула, что он спрашивает про Ивейна.

– Нет. Но недавно вышла статья.

Она достала телефон и принялась в нем рыться. Закладки, ссылки… Вот: «Критика онлайн» – колонка Себастьяна Цельнера – Ойленбёк. Она прочистила горло. Мари нравилось читать вслух, и она радовалась, когда ее вызывали в школе и просили что-нибудь прочесть, пусть она и делала всегда вид, что для нее это крайне обременительно – кому охота казаться зубрилой? Интонации у нее были верные, она практически не оговаривалась, даже не запиналась на трудных словах. Конечно, ей никогда не стать такой красивой, как мать, никакой актрисы из нее не выйдет, но голос у нее был безупречный.

Если нынче Генрих Ойленбёк считается самым современным национальным художником, то что это говорит о фрагментарности нашего общества? Нам что, до такой степени нужен денди родом из среднего класса, мы что же, действительно настолько боимся своей неуверенности, что считаем необходимым прятаться под броней иронии? По всей видимости, ответ утвердительный. Лишь немногим художникам удалось не потерять в цене за время кризиса, а уж тех, кому удалось в цене подняться, – и того меньше. Перепуганные коллекционеры предпочли затаиться и вложить деньги в бетонное золото или забить подвал австралийскими «кенгуру». Голубые фишки среди художников стали редки, как летающие слоны. Но почему именно этот внушительно сработанный, ироничный классицизм проявил себя как надежное капиталовложение? Полотна Ойленбёка расходятся как горячие пирожки, а дилеры и аукционные дома получают на них рекордный навар.