Читаем Евротрэш полностью

Это касалось и виллы в Сен-Жан-Кап-Ферра, которую отец купил у Филипа Киннбота, но в не меньшей степени и шале в Гштаде, принадлежавшего до того Кариму Ага-хану; всё было тесно и неразрывно связано между собой: золотая посуда и многочисленные дома, коллекция немецких экспрессионистов и неаппетитные орудия мазохистских истязаний, экспедиция СС в Тибет и многолетняя деградация матери, цюрихские банки, консервативная немецкая пресса и офшоры в Панаме и на Джерси.

В общем, мне не хватало широкого контекста, объясняющего ситуацию моей семьи. Ощущение было такое, что я десятилетиями живу бок о бок с чудовищными злодействами и просто не умею их распознать, что за моими подозрениями не кроется ничего, кроме новых подозрений, что я отравлен загрязнением морфического поля[7], чудовищной гнусностью, излучаемой прошлым. Что мне внушали, будто обстановка моего детства и юности была чем-то особенным, так или иначе выдающимся; на самом же деле она была проникнута не просто посредственностью и безотрадным мещанством – с этим я бы еще как-нибудь справился – но и злотворной пагубой.

Ах, если бы я мог почитать какую-нибудь хронику, книгу мировой памяти там или южноиндийские рукописи на пальмовых листах[8], тогда бы я знал всё и мне внезапно открылись бы все обстоятельства, до сих пор остававшиеся скрытыми. Например, многократное, многонедельное изнасилование моей тогда одиннадцатилетней матери торговцем велосипедами в голштинском Итцехо; когда мой дед, заподозрив неладное, подал заявление в полицию, тот взял с нее клятву, что она его не выдаст – а то не видать ей обещанного красивого детского велосипеда. Заявление, впрочем, даже не приняли к рассмотрению, поскольку торговец велосипедами был двоюродным братом Курта Петерсена, бургомистра Итцехо, члена НСДАП, остававшегося в должности до конца войны; 3 апреля 1949 года, в ночь на воскресенье, Петерсен вместе с женой предпринял попытку самоубийства, приняв – а как же иначе – фенобарбитал.

Это случилось в 1949 году, дед уже вернулся с денацификации и тут же принялся восстанавливать связи со старыми товарищами по СС. Над дочерью надругались, и старые товарищи пришли его навестить. Фамилия Петерсен тянулась через всё красной нитью и предательски приотворялась ключом к пониманию, а на самом деле только сбивала с толку, эта фамилия Петерсен. Был еще художник Вильгельм Петерсен, тоже унтерштурмфюрер СС, чья книга с авторскими иллюстрациями «Пляска смерти в Польше» с тех пор лежала у деда на журнальном столике, рядом с бутылкой яичного ликера и двумя хрустальными рюмками, у потертого кожаного вольтеровского кресла, в котором дед восседал, откинув голову с аккуратно зачесанными назад белоснежными сединами, спокойно сложив руки на коленях, и напевал старинную, только им еще не забытую песню о диких гусях, тянущихся сквозь ночь, ночь, когда мир полнится убийством[9], в терпеливом ожидании звучного гонга из телевизора, возвещавшего начало передачи «Темы дня».

Мой дед, отец моей матери, был личным референтом Хорста Дреслера-Андреса, начальника Главного управления радиовещания Главрадио и одного из основателей «Силы через радость»[10], который, когда его арестовали Советы, сумел четкой диалектической аргументацией убедить их, что по сути он всегда был социалистом в рамках национал-социализма, а никоим образом не фашистом. И потому его не поставили тут же к стенке и не отправили в Сибирь, а выпустили, назначили на высокий пост и лебезили перед ним. Дреслер-Андрес сделал в ГДР головокружительную карьеру, в особенности преуспев как политик в Национально-демократической партии Германии, отстойнике для бывших членов НСДАП; в конце концов он получил в ГДР медаль за заслуги, а Национал-демократическая партия и все до единого ее члены при объединении Германии в 1989 году влились в ряды СвДП, партии моего деда в Кампене на Зильте, членом которой был и художник Вильгельм Петерсен.

Этого самого Петерсена картины и графика висели у моего деда в доме с соломенной крышей в Кампене на Зильте. Одна из самых знаменитых его работ называлась «Всадник Смерть»; вот что, стало быть, окружало меня в детстве. С одной стороны – немецкие экспрессионисты моего отца, то бишь дегенеративное искусство, а с другой, с материнской, стороны – эсэсовцы, писавшие картины под названием «Всадник Смерть».

Вильгельм Петерсен был военным художником СС, назначенным на этот пост лично Генрихом Гиммлером и зачисленным в его персональный штаб. Позже, после войны, когда никто, как легко догадаться, не рвался заказывать ему картины, мой крестный Филип Киннбот поручил ему воплотить свою выдумку – картинку для детей, забавного ежика Мекки. Те самые книжки про Мекки[11], в которых расовая теория СС сочеталась с одуряющим мещанством, например, «Мекки у негритят», где лица африканцев, к которым приезжает Мекки, представляют собой самые что ни на есть идиотские расистские карикатуры. Африканцы в юбочках из мочала, с продетыми в ушные мочки деревянными ложками и кухонными венчиками несут там свою жалкую дикарскую околесицу.