Читаем Европа полностью

— Слишком много любопытных глаз, Эрика. Вы же прекрасно знаете, что за вами наблюдают. Они только и ждут, чтобы напомнить вам о шизофрении…

— Не беспокойтесь, я умею ломать комедию… как и хранить секреты. Никто ни о чем не догадывается… К тому же, знаете, это не передается. Доктор Жард сам мне это говорил раз двадцать… Мне нечего опасаться. Я могу зайти так далеко, как мне будет угодно, и потом запросто вернуться. Но если бы вы предпочли, чтобы я не возвращалась…

— А как же ваша мать? На кого она останется?

У нее стояли слезы в глазах.

— Что ж, придется вернуться, — ответила она.

— Любовь привязывает вас к земле, так?

— Вам стоит только сказать мне: идемте…

— Пожалуйста: идемте…

Он взял ее за руку. Музыка была всего лишь восхитительная. It was lovely[40]. Буше и Фрагонар не были подхалимами: они говорили правду, они писали правдиво. Но она всегда предпочитала им Венецию, единственный город, мраморы которого еще держались на плаву, и именно туда она хотела бы отправиться. Она обожала этот мир из камня с голубыми и розовыми прожилками, пред которым при каждом закате приходил преклонить колена багряно-золотой Восток. Это была столица того вполне христианского шарлатанства, по отношению к которому сам Казанова являлся всего-навсего благонравным отпрыском, духовным сыном: там, в соборе Сан-Марко, хранился пузырек с кровью Христовой, шип тернового венца, гвозди с креста и еще, величайшее чудо веры, молоко Богоматери… Она смотрела на Дантеса с восхищением. Белый парик, голубой фрак, кортик на бедре… Он выглядел сейчас необыкновенно молодым, как если бы эти марши сквозь века освободили его от тяжести возраста.

— Я думала, вы состарились в какой-нибудь библиотеке в Венгрии, занимаясь своими Мемуарами…

Он поморщился:

— Увольте. Единственное, что мне нравится в Казанове, это его умение жить, полностью растворившись во внешнем, там, где обитает счастье. Если ему до сих пор удается очаровывать наш двадцатый век, так лишь потому, что он был его предтечей: Казанова обладал гением посредственности. Это был первый потребитель… И в гораздо большей степени, чем Дон Жуан, у которого были проблемы с усваиванием, так сказать, метафизическая отрыжка…

— А Калиостро? А Сен-Жермен?

Он смеялся от души.

— Эрика, вы сокращаете великие века до довольно мелких литературных величин… Идемте.