Одна женщина боится ходить на работу. Все ей сопереживают. Говорят, что ж поделать, не ходи, не надо себя травмировать напрасно. И угощают вкусным седуксеном, от которого снятся разноцветные бабочки и добрые слоны. Это очень удобная и приятная фобия, мне б такую.

Бывают очень изящные патологические страхи, для настоящих эстетов. Например:

Анемофобия — боязнь повстречать ураган.

Акрибофобия — боязнь не понять прочитанное.

Апейрофобия — боязнь бесконечности.

Гленофобия — боязнь взгляда куклы.

Интимофобия — боязнь выключения торшеров.

Нефофобия — боязнь облаков.

Сидерогомофобия — боязнь оказаться в одном поезде с гомосексуалистом.

Ойкофобия — страх, что выгонят из психиатрической лечебницы.

Спектрофобия — боязнь зеркал.

Пелидопартенофобия — боязнь лысых девственниц.

Криоклаустрофобия — боязнь быть запертым в холодильнике.

Птеранофобия — боязнь птичьих крыл.

Гуцогиппофобия — боязнь тощих лошадей.

Гартбруксавтофобия — боязнь умирать в автокатастрофе под музыку кантри. Кто не понял, это страх лежать в разбитой машине и не мочь выключить радио.

Любую фобию можно победить систематической десенсибилизацией. Это значит, надо упорно делать, чего не хочется и, однажды, фобия сменится на пристрастие. Например:

Спектрофоб полюбит смотреть в зеркала.

Акрибофоб перечитает всего Канта и зарыдает, когда Кант закончится.

Криоклаустрофоб поселится в холодильнике.

Пелидопартенофоба не успокоится, пока не создаст семью с лысой девственницей.

Сидерогомофоб учредит отдельный вагон для гомосексуалистов. И т. д.

Это значит, мне нужно целоваться как можно чаще. Поэтому, решил я, сегодня всё будет иначе. Я не стану рассказывать героические саги о невоспитанных прапорщиках. Я скажу примерно так:

— Знаешь, в чём смысл жизни… Ты можешь забыть меня хоть завтра. Это всё равно. Потому что сейчас мы на одном диване и только что я целовал тебя в ладонь. Понимаешь? Этого уже никто у меня не отнимет.

И неожиданно укушу её за губу.

На мужском языке это значит «Я тебя ужасно лю».

Немного об искусстве

Раз в год мы ходим на «Щелкунчика». Без коньяка провинциальный балет невыносим. Даже белоногие стаи балерин его не спасают. Удивительно. Мне казалось, белые колготки способны спасти мир, не только вечер пятницы. Но нет. Оркестр рыдает, Чайковский такой Чайковский, а всё равно партер отчаянно зевает, потому что унылое болото.

Хорошо хоть, мы пришли в театр. С нами бедный зритель не грустит. Наш тихий шёпот заглушает оркестр, мы внезапно хохочем в трагическом месте, и другими разными способами развлекаем публику.

Например, Маша выждала паузу и спросила так, чтоб слышал и балкон.

— А перед нами сидит тётя, у неё губы силиконовые?

И партер обернулся поглядеть, из чего у тёти губы. Балкон тоже хотел бы увидеть, но побоялся упасть с верхотуры.

Раньше эта тётя хотела выделиться на фоне других. Она надела красивое серебряное платье. Или даже алюминиевое. Спереди вырез, на спине вырез — всюду вырезы. Хорошее, издалека различимое платье, сшитое из женских обещаний. Но девушка даже не мечтала о таком успехе, чтоб на неё таращились и балкон, и партер, и актёры со сцены. На несколько секунд она затмила собой спектакль. Она обернулась и посмотрела на нас с благодарностью. Ну, мы решили, это благодарность в её глазах. Пылает.

Потом маленькая Ляля вертелась, вертелась, нашла на стульях номера. У меня девятый, у Маши десятый, у Лялиного стула кто-то голодный откусил цифры.

Ляля расстроилась и сказала горестно и громко:

— Боже мой! Какое унижение! У меня стул без номера!

И опять все обернулись и посмотрели, сначала на Лялю, потом, уже по привычке, проверили не силиконовые ли губы у женщины с вырезами.

И вдруг на сцене выстрелила пушка. Ляле показалась, лично в неё. Ляля вскрикнула раненым поросёночком, и алюминиевая женщина устало заулыбалась зрителям — «Да, да, визжала тоже я, вот этими вот губами».

Все эти неловкости случились из-за нашего деда, он был шумным комбайнёром с громким голосом. Кто не знает, комбайн — машина по производству грохота. Дед единственный в деревне мог разговаривать сквозь звуки комбайна. Поэтому никто не хотел с ним кататься, из-за невозможности возразить в беседе. Дед был очень звонкий, и мы в него.

Только не думайте, будто мы дикие.

Как у всех людей, наш театр начинается с вешалки. И если в холле Национальной оперы дерутся вешалкой красивые девчонки, это мы, скорей всего. Пришли смотреть «Щелкунчика». Мы готовы за вешалку убить человека или даже плюнуть ему на платье.

В гардеробе полно других вешалок, но нам каждый раз дают ту единственную, за которую стоит задушить сестру. Я уже знаю, как всех помирить. Надо поднять клубок сцепившихся сестёр за вешалку и так держать. Враждебные силы повисят-повисят и отвалятся, они ж не летучие мыши, висеть часами.

После драки мы поправляем бантики и идём в буфет, за коньяком.

Без него провинциальный балет невыносим.

Два несложных способа навсегда запомнить Новый год