Читаем Это они, Господи… полностью

Мне могут сказать: «Вы сгущаете краски. Главное здесь — талант и плодовитость автора, а не классовая настырность. Можно и на велосипеде гонять по вертикальной стенке. К тому же Иванов сочинил более 800 пародий и около 600 эпиграмм». Не спорю, целиком согласен. Одной его эпиграммы сподобился и я лично. Дело было десять лет тому назад. В «Нашем современнике» № 4 за 1989 год появилась моя большая статья о драматургии. Она произвела немалый шум, ибо содержала весьма резкую критику пьес Михаила Шатрова, очень известного тогда драматурга и одного из самых свирепых носорогов демократии, — за дурной язык, за сознательное искажение исторических фактов, за демагогию… Вскоре получаю от Иванова почтовую открытку с эпиграммой, уже один заголовок которой удручал чрезмерной простотой своей фабрикации. Моя статья называлась «Когда сомнение уместно», он назвал эпиграмму — «Когда сомнение неуместно». К лицу ли генеральскому отпрыску такой уровень? Его высмеивали еще Ильф и Петров. Вот, писали они, на роман Серафимовича «Железный поток» критик пишет статью «Железный ли поток?», на «Капитальный ремонт» Соболева — «Ремонт, но не капитальный» и т. п.

Читаю эпиграмму:

Вы только подумайте: он меня знать не знает, наше знакомство чисто шапочное, но — ничуть не сомневается, железно уверен, что я — завистник на чужое добро, мерзкая личность. Вот так же точно он был уверен в справедливости и спасительности своего пещерного антикоммунизма!.. Но дальше еще забористей:

То есть он уверен ещё и в том, что я готов брать взятки и поставить свое перо в полную зависимость от них. Тут явлен уж столь недворянский склад ума и души, что хоть святых выноси. Когда-то за такую игривость лишали дворянского звания, срезали погоны, а в наше время следовало бы исключать из Союза писателей. Правда, эпиграмма, насколько мне известно, не была напечатана.

А вот как незадолго до этого писал Иванов в «Советской культуре» о герое моей статьи:

Не эпиграмма, а дифирамб!..Но споры о пьесах Шатрова давно смолкли по причине их политической мимолетности и художественной эфемерности, тем более что сам творец ленинианы, по данным словаря «Евреи в русской культуре», вскоре оказался гораздо дальше, дальше, дальше, чем можно было ожидать, — в Америке!

А ведь я в свое время (2 марта 1980 года) тоже написал письмецо Иванову. Оно начиналось обращением «Дорогой Саша!», в нем были похвалы некоторым его пародиям и эпиграммам, а суть состояла в самом дружеском просветительстве. Дело в том, что Валентин Сидоров употребил в одном стихотворении слово «облак». Иванов счёл это неграмотным произвольным усечением и вот прочитал по телевидению эпиграмму, целиком построенную на нелепых комических усечениях слов. Получилось смешно, но совершенно несправедливо. Слово «облак» несколько устарело, но оно вполне литературно, и я привел в своем письме несколько примеров его употребления поэтами покрупнее Сидорова.

Жуковский:

Пушкин:

Огарев:

И даже у Гончарова во «Фрегате „Паллада“»: «Солнце выходило из-за облак и садилось за тучи…»

И вот в благодарность за такое основательное и совершенно бескорыстное литературное просветительство со стороны старшего собрата он лепит ему в глаза: «Скупердяй! Взяточник!..». Нет, что ни говорите, а я уверен, что Иван Иванович Перерепенко и Иван Никифорович Довгочхун проголосовали бы за лишение «танкиста-велосипедиста» дворянского звания.

Но оставим пародиста. Ему, поди, и так не сладко на том свете (в компании с Шатровым — 2010 г.) со своей испепеляющей ненавистью, да и сам товарищ Дзержинский, конечно же, давно поджидал его… Анатолий Иванов должен быть рядом. Но что это? Сразу после пародиста идет нынешний министр иностранных дел Игорь Иванов. И в диапазоне от пародиста до министра Анатолия нет. Ищу в конце книге — может, есть список имен, пропущенных по оплошности? Ничего подобного.