Читаем Это Америка полностью

— Еврею нужна не слава, ему нужно дело. Опиши, как Леон Фейхтвангер описал еврея Зюсса[6].

— Как Фейхтвангер не смогу — кишка тонка.

И все трое рассмеялись.

— Старик, я думаю, тебя пошлют в Вену, по пути еврейских эмигрантов.

— А я думаю — в Прагу. В Вене я растворюсь, а в Праге им будет легче следить за мной.

Лиля возмутилась:

— До чего бесчеловечна наша власть, даже высылая человека, ему не говорят — куда.

— Солженицыну тоже не говорили, да и многим другим, — грустно сказал Алеша.

* * *

В Шереметьево толпились пассажиры, встречающие и провожающие. Аэропорт буквально кишел агентами госбезопасности в штатском. Все было устроено так, чтобы они могли следить за людскими потоками. Из дальнего конца зала слышались крики и плач — там на досмотре шмонали евреев, эмигрирующих в Израиль. Чтобы они не вступали в контакт с иностранцами и корреспондентами, им выделили дальний конец зала. Досмотр начинался в семь часов утра и шел целый день. Отбывающие в чужой мир стремились взять с собой как можно больше, а разрешали им вывозить как можно меньше; имелся короткий список разрешенного и длинный список запрещенного к вывозу. Но евреи придумывали свои ходы и старались обмануть бдительных таможенников, спрятать, подложить что-нибудь еще. Таможенники «досматривали» строго, все вызывало у них подозрение, и обмануть их было нелегко. Обстоятельно, с мрачными лицами, они выкладывали вещи на длинные столы и тщательно проверяли. Хозяевам вещей полагалось стоять в стороне, и они нервно вытягивали шеи, следили — что делают с их вещами, волновались, пожилые женщины плакали:

— Как это нельзя брошку провезти? Ведь это единственная память о моей маме.

Но спорить с таможенниками было бесполезно.

— Как все это унизительно, — прошептала Лиля.

Алеша хмуро наблюдал — он должен был проходить процедуру вместе со всеми. Моня говорил ему на ухо:

— Старик, ты, как всякий поэт, — человек эмоциональный, горячий. Когда тебя станут шмонать, возьми себя в руки, не горячись, не пререкайся с этими сволочами.

Наконец дошла очередь до чемоданов Алеши. У таможенников вызвала подозрение пишущая машинка «Эрика», они перевернули ее, заглянули внутрь, освещали фонариком дно — не спрятано ли там что, долго трясли машинку, но из нее, как ни странно, ничего не выпало. Потом долго перелистывали книги, искали — не запрятаны ли там рукописи. Половину книг отложили:

— Издания до 1935 года к вывозу запрещены.

Алеша пытался спорить, Моня стоял сзади и дергал его за пиджак.

Домой возвращались уже поздно. Возле подъезда Моня с Алешей вышли из машины. Моня грустно сказал:

— Ну, старик, что тебе сказать? Знаешь, как писал Байрон: Fare thee well, and if for ever, still for ever fare thee well[7]. «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!» Больше двадцати лет, старик, твоя дружба значила для меня очень много. Я горжусь твоей дружбой, ты всегда был одним из самых близких. Ну, прощай, главное — будь здоров и благополучен.

— Прощай, Монька, — Алеша говорил с трудом. Спасибо тебе за все наши годы вместе. Твоя дружба помогала мне расти. Меня-то обратно не впустят, а ты постарайся вырваться ко мне, где бы я ни был. И пожалуйста, помогай Лиле, пока она тут одна.

— Конечно, старик, на то мы и друзья, — сказал Моня.

Они обнялись, и Лиля молча смотрела, как плачут двое немолодых мужчин.

* * *

В последний раз на квартире Павла и Августы собралась вся семья. Как всегда, их уже ждал накрытый Августой стол.

— Что вы так поздно? — недовольно пробурчал Павел. — Мы с Авочкой заждались.

— Долго шмонали, там собралось много евреев, и меня досматривали с ними.

— Что это за слово такое неприятное? — спросила Августа.

— Жаргон, от еврейского слова шмон — беспорядок, шумиха.

— Но тебе сказали, куда высылают?

— Нет, до сих пор не знаю, думаю — или в Вену, или в Прагу.

Августа хлопотала у стола, не сводя глаз с сына.

— Садитесь, дети, садитесь за стол. Ты, сыночек, устал, наверное?

Павел разлил по бокалам вино:

— Ну, дорогой наш сын, за твое благополучное приземление, где бы ни было. Как только прилетишь, сразу пошли нам телеграмму.

Алеша поднял бокал: