Читаем Этика пыли полностью

Профессор. Дорогая моя, он хвастун и завистник по природе, но то, что он сказал, – правда. По соседству с нами, например, обыкновенно разворачивалась ярмарка, и очень хорошая. Вы никогда не видывали такой, но, взглянув на картину Тернера «Холм Св. Екатерины», поймете, о чем идет речь. Там были интересные балаганы, поддерживаемые шестами, были панорамы, была и музыка с барабанами и цимбалами, было много леденцов, пряников и тому подобных прелестей. В аллеях этой ярмарки лондонцы веселились от души. Но вот низший Птах как-то раз взялся за нее: он заменил деревянные шесты железными и поставил их крест-накрест, наподобие своих кривых ног, так что все постоянно спотыкались о них. Всю парусину он заменил витринами, а все маленькие балаганы соединил в один большой, и люди сочли это за новый стиль архитектуры, и нашли его очень красивым. Диккенс говорил, что ничего подобного нельзя встретить ни в одной волшебной стране, и это была чистая правда. Тогда маленький Птах задумал устроить здесь роскошную ярмарку. Он заново изобразил ниневийских тельцов, с самыми черными глазами, какие мог нарисовать (потому что своих не было); раздобыл ангелов из Линкольнского церковного хора и позолотил их крылья, как прежде золотили пряники; он выписал отовсюду все диковины, какие только мог придумать, и поместил это в своем балагане. В нем были и статуи Ниобеи и ее детей, и шимпанзе, и деревянные кафры[8], и новозеландцы, и дом Шекспира, и Великий Блонден[9], и малый Блонден, были Гендель и Моцарт, и бесчисленное множество лавок со сластями и пивом. И поклонники низшего Птаха говорили, что никогда еще не видали ничего более величественного!

Сивилла. Вы хотите сказать, что никогда не ходите на концерты в Хрустальный дворец[10]? Лучше их ничего быть не может.

Профессор. Я не посещаю шумных мест с миллионами дурных голосов. Когда мне хочется послушать пение, я прошу спеть «Трех бедных моряков» Джулию Мэннеринг, или Люси Бертрам, или адвоката Плейделя[11], и на другой день мне не приходится маяться головной болью. Впрочем, если выдается возможность, я не пропускаю небольших концертов, потому что – Сивилла права – они действительно очень хороши, особенно если занять место поближе к оркестру, откуда видно, как бьют в литавры.

Сивилла. Да будьте же серьезны хоть минуту!

Профессор. Я серьезен как никогда. Вы знаете, что нельзя проследить за движениями пальцев скрипача, но можно увидеть размах рук литаврщика, и это здорово.

Сивилла. Что за странная фантазия посещать концерты не ради того, чтобы слышать, а для того, чтобы видеть!

Профессор. Да, это нелепость. Самое разумное, по моему мнению, ходить туда, чтобы беседовать. Каюсь, однако, что в большинстве концертов при хорошем исполнении меня главным образом интересует механизм этого дела. Я всегда думаю, как хорошо было бы, если бы сытых и надменных людей, нимало не заботящихся о своем копеечном полуцарственном достоинстве, заставляли выполнять хоть какое-нибудь копеечное дело.

Мэри. Но, бесспорно, Хрустальный дворец – большое благодеяние для лондонцев, не так ли?

Профессор. Чистый воздух Нарвудских холмов – вот настоящее благо. По крайней мере, таким благом он был, дорогая моя, но люди, насколько могли, прокоптили его дымом. А дворец (как они его называют) во многих отношениях для них лучше старой ярмарки. Их дворец не три дня, а всегда к их услугам и запирается только ночью. Вещи, находящиеся в нем, можно было бы, конечно, употребить с толком, если бы люди знали, как это сделать. Что до его воспитательного значения, то ничего народ там не может узнать, кроме разве самых низких творений маленького Птаха: то есть может научиться только работам молота и клещей. Я видел там на днях чудесный образчик такой работы. Несколько несчастных мастеров по металлу – я не уверен, известной ли фирмы, – потратили три года на изготовление золотого орла.

Сивилла. Из настоящего золота?