Читаем Этичный убийца полностью

Доу снова вошел в фургон. Он подошел к трупу Ублюдка и хорошенько пнул его под зад — просто так, чтобы доставить себе удовольствие. Тощее на вид тело показалось ему странно тяжелым. Он перевел взгляд на Карен. Голова ее превратилась в сплошное месиво. Хотя невелика потеря — у нее и прежде было месиво, а не голова. Эта мысль показалась Доу забавной, и он с трудом сдержал смешок. Ну что поделаешь, грязные шлюхи всегда, рано или поздно, получают по заслугам — так уж заведено.

Доу глубоко вздохнул, потом задумчиво кивнул, словно давая самому себе знак, что все в порядке, а затем обернулся к двери.

— Лорел! Господи! Сюда, сюда, скорее! Смотри, Карен еще дышит. Она жива. Да ты посмотри только! Да с ней все будет отлично!

Лорел стремглав вбежала в фургон и тут же кинулась к мертвым телам. Доу пропустил ее, отступив в тень стены, отделявшей кухню от жилой части фургона. Подскочив к Карен, Лорел опустилась на колени — у нее это всегда хорошо получалось — и приложила ладонь к щеке дочери.

Она надеялась, что почувствует тепло, легкое движение, увидит бледный румянец на щеке, но ожидания ее не оправдались. Щека, должно быть, была уже совсем холодной и как будто резиновой, и даже во тьме Лорел различила широко открытые глаза Карен, глядящие в пустынное ничто, приходящее на смену жизни.

Лорел стала медленно оборачиваться к Доу:

— Но она же не…

Это все, что она успела произнести, прежде чем Доу ударил ее сбоку по голове рукояткой своего пистолета, и тело ее повалилось на бездыханный труп дочери. Рука безжизненно соскользнула на пол, прямо в лужу запекшейся крови.

Доу больше не собирался бить ее по голове — вовсе нет. Встречаются, конечно, такие стойкие ребята, что без повторных ударов обойтись никак не смогут, Доу слыхал о таких. Но здесь был явно другой случай. Доу знал, что иногда приходится ударить раз пять-шесть — причем хорошенько ударить, чтобы жертва наконец заткнула свое хлебало, но тут было совсем другое дело. Лорел сразу обмякла, впав в полузабытье, и начальник полиции этим воспользовался. Он сомкнул руки на ее костлявой шее, тощей, словно у индейки, и сдавил ту что было сил, вонзив большие пальцы в еще трепещущее горло.

Она пыталась сопротивляться, разумеется, пыталась — но настолько слабо, что Доу даже удивился. Казалось, она просто сдалась — поняла, что поезд ушел и теперь уже поздно бороться. Более того, Доу отлично знал, о чем она думала, и почему-то это его беспокоило. Он решил расставить точки над «и».

— Я их не убивал, — сказал он, глядя прямо в ее выкатившиеся глаза. — Кто это сделал — не знаю, но я здесь ни при чем. Ты — единственная, кого я сегодня убил.

Затем он сильнее сдавил горло своей жертвы, так что рукам стало больно, но ему даже нравилось это чувство, ощущение теплого, трепещущего горла под ладонями. На долю секунды он заколебался, думая о том, что, возможно, ему стоит все это прекратить, отпустить ее, помочь подняться и объяснить, что это шутка. Конечно, он не включал ни сирену, ни сигнальные огни, но все же возможно, что кто-нибудь видел их вместе. Видел, как она плакала. Хотя это как раз ничего не значит. Мать стоит возле фургона дочери и плачет — эка невидаль! Такое на каждом шагу случается. Доу убедил себя, что никто об этом даже не вспомнит, и в этот момент под его ладонями будто бы хрустнула, сломавшись, куриная косточка.

Дезире сидела на кровати в одних трусиках и топе от купальника, закинув ногу на ногу. На коленях у нее лежал томик в серой обложке — «И-Цзин» — «Книга перемен». Вот уже три недели подряд она вновь и вновь натыкалась на один и тот же символ. Как бы она ни переформулировала свой вопрос, какими бы способами ни искала ответ, она неизменно возвращалась к гексаграмме «цзе» — «разрешение».

Она нарисовала его маркером «Шарпи» на тыльной стороне ладони, чтобы знак постоянно попадался ей на глаза. Чтобы постоянно вдумываться в его смысл. Медитировать на него. Когда же шелушащаяся на солнце кожа, постепенно слезая, уносила его с собой, подобно тому как морские волны смывают следы на песке, Дезире рисовала его снова и снова. На прошлой неделе, проезжая по шоссе, она заметила небольшой татуировочный салон и подумала: а почему бы не сделать татуировку, чтобы символ всегда, неизменно оставался у нее на руке? Но потом отказалась от этой затеи, решив, что было бы странно неизменно носить на себе знак перемен.

Б. Б., увидев у нее на руке этот символ, сказал, что он похож на бессмысленный набор линий. Действительно, для непосвященных все они выглядели именно так, но Дезире-то знала, что в основе этой гексаграммы лежит образ двух рук, крепко сжимающих бычьи рога. Она обозначает изменение, происходящее, когда человек бросает вызов проблеме и решает ее. Этот символ — знак Дезире. И перед ней стоит проблема, которую необходимо решить, а именно — жизнь рядом с Б. Б.