Читаем Есть только миг полностью

Мне казалось, он сошёл с ума. Ведь мне только что говорили о каких-то положенных лекарствах. Я позвонила маме.

– Мне страшно.

– Предлагай любые деньги!

– Кому? Он и так в реанимации..

Вышел другой доктор со списком расходных материалов, которые нужно купить..

–..и воды. В маленьких бутылках. Вы слышите меня??

– Да..

Я позвонила мужу. Спустилась на улицу и села на ступеньки. Саша приехал вскоре. С пакетом. Мы бежали наверх. Вышел врач.

– Фамилия?

– Дирацуян.

– Мне жаль.

Я смотрела на Сашу и только, когда увидела его слёзы, поверила во всё это.

Машина была припаркована напротив БСМП. Возле Перинатального центра. Где ровно 6 лет назад появился мой сын. Сквозь лобовое стекло и пелену слёз мы глядели на счастливых родителей, фоткающихся с НОВЫМ человеком и облаком из воздушных шаров. А позади нас стояла БСМП. Место, где лежал неживым самый живой человек на свете – мой Папа.

– Как я бабушке теперь это скажу?

– Не говори пока.

– Как ты себе это представляешь?! Поехали.

Бабушка с порога объявила, что собрала в пакет папины вещи, тапки и гречку, потому что негоже больничное есть.. Дальше всё как в тумане. Мы метались с ней ещё несколько часов между отрицанием и торгом. В этот момент бог закончился во мне насовсем. При всей своей безграничной любви к папе, самым тяжелым было переживать это вместе с ней, с человеком, который в один миг потерял все смыслы. Беременным нельзя успокоительные, а мне хотелось зачерпнуть их половником и забыться на несколько месяцев. Череда родственников разной степени близости потянулась в наш дом. В дом, в котором моя семья за историю почти 40летнего проживания, не знала горя. В середине ночи я уснула, обнимая папины вещи, врученные мне доктором. Они пахли папой и, казалось, это сон. Сон. Наутро прилетела мама и сестра с мужем. А на следующий день село Большие Салы навсегда перестало быть для нас просто местом в Мясниковском районе. Теперь именно там с гранитной плиты улыбается мой Папа.

Мама очень переживала, она не могла заплакать. Её боль не имела выхода. Спустя время мы стали выбирать фото на памятник. Впервые за свою сознательную жизнь я наблюдала мамины сомнения.

– Он везде улыбается. Нет ни одной серьезной фотографии, – вздыхала она.

– Зато похож на себя, – не видела проблемы я.

Мама 40 дней жгла свечи и читала молитвы. Мама. Не бабушка. Моя мама светский человек. Временами посматривает Невзорова и прочих «антихристей», а тут она мне что-то рассказывает про упокоение души. Меня это слегка пугало:

– Пойди в церковь и закажи сорокоуст. Так надо. Тетя Вера так сказала.

– Ага..

Я поплелась в сторону церкви в районе старого автовокзала, говорят, раньше здесь был кинотеатр, а сейчас красовался небольшой храм Святого Пантелеймона.

– Фамилия и имя усопшего? – спросила у меня женщина неопределённого возраста.

– Дирацуян Владимир, – без энтузиазма ответила я.

– Нет, вам в армянскую церковь надо.

– В смысле? Я не могу здесь заказать молебен? – возмущение смешивалось с намёком на моё интересное положение и, как следствие, с надеждой, что эта вершительница судеб избавит меня от рейда по церквям Ростова.

– Ну он же армянин? Крестили ж, наверное, в армянской церкви, значит, всё надо делать там.

– Не крестили его в армянской церкви. В православной крестили, – на голубом глазу заявила я. Все формальности были соблюдены.

Я шла вдоль Шолохова и мне хотелось плеваться. Возможно, мой папа был последним праведником в этом городе. Человеком, для которого святость морали не определялась страхом перед Божьим судом. Да и почему за кого следует помолиться определяет какая-то блаженная тётка? Надо ли говорить, что в церкви после я была только в качестве ценителя архитектуры и живописи? Не утруждайте себя попытками наставить меня на путь истинный. Для этого есть отмеренное мне время и личное понимание духовности. Воздержитесь.

Шли месяцы, которые не смогли смирить нас с утратой. Приближался Новый год. И мои роды. Последние я всячески старалась ускорить, не желая встречать праздник не дома, а в кругу соседок по палате. 25го декабря мы с мамой весь день бродили по городу, а вечером мальчики отвезли меня в роддом на площади Карла Маркса, реставрированный моей бабушкой по материнской линии в конце 50х, и уже через несколько часов я держала на руках свою голубоглазую девочку. После первой бессонной ночи, я устало глядела в окно. Напротив продавали промокшие под дождём новогодние ели. Южный декабрьский пейзаж. На минуту отвела взгляд. Снова посмотрела сквозь стекло.. Возле елок стояла черная машина. Соната. Как у папы. Водителя не было. Все три дня машина не двигалась с места. Человек внутри не появлялся. 29го декабря утром я собиралась на выписку. По пустой сонате стекали капли. По моему окну тоже. В папиной машине всегда было удивительно чисто, магнитола пела голосом Шевчука или Асмолова. Я вышла на улицу после трёх дней заточения среди кричащих малышей и скрюченных женщин. Машины не было. Не было. Я убеждаю себя, что это не мираж. Знак..? «Я с тобой.»