У Пушкина и поэтов его круга и уровня была поэтическая гордость, а не декадентская гордыня. Они в рифму писали в надежде на “читателя… в потомстве” и “хоть одного пиита” в далеком будущем, не ожидая от стихов пользы и отдачи. Но и о гражданской выгоде не стеснялись заботиться, правда в соответствующих назначению жанрах. Кто-кто, а Пушкин неукоснительно следил за уместностью высказывания: “…риторические фигуры в каком-нибудь ином сочинении могут быть дурны или хороши, смотря по таланту писателя; но в словаре они во всяком случае нестерпимы”. Разночинско-декадентская путаница понятий во времена Пушкина еще не была распространенным явлением. Пушкин “Поэта и толпы” и официальной записки о “Народном воспитании” не двуличен, а культурен. Хорошо бы соответствовать – в меру отпущенных каждому способностей. Чтобы не писать скромных прикладных куплетов и выспренних никчемных заметок. Иначе не видать нам как своих ушей ни “куцей конституции”, ни вдохновенного “всемирного запоя”. Надо позволить себе роскошь думать на свой страх и риск.

1997

Америка на уме

“У вас, у молодежи, одна Америка на уме”, – говаривал, бывало, мой родственник преклонных лет, давая знать, что не видит никакого смысла в продолжении словопрений с таким молокососом, как я. Речь могла идти, впрочем, о преимуществе многопартийной системы или об авторстве \'\'Тихого Дона\'\' – это дела не меняло: Америка на уме – и весь сказ. Родственник мой не был карикатурным советским пенсионером – совсем нет, но с изрядной высоты своего возраста он на глаз зачислял в одно “младое племя” всех, появившихся на свет ощутимо позже его (я теперь и сам тем же грешу).

Имелось в виду скорее всего не наше, а предшествующее поколение – “стиляги”-шестидесятники. В отличие от образцовых представителей помянутой высокоодаренной генерации мы не “делали жизнь” с Америки, внимая джазу под фотопортретом Хемингуэя и величая друг друга “ c тариками”, – мы посвящали все свободное время (а свободным оно было все) скифскому пьянству, с неизбежностью подразумевавшему крамольные речи, точно собственно крамола и продавалась под видом скверной водки, или “Волжских зорь”, или “Солнцедара” в бутылках емкостью 0,5, 0,7 и 0,8 литра с грязной кривой этикеткой. И вот именно на поприще группового нетрезвого пещерного антикоммунизма Соединенные Штаты Америки пришлись очень кстати.

Америка применительно к СССР представала какой-то антистраной, государством наоборот, и мы, фрондеры и охальники, вяло зубоскалили, шляясь вполпьяна по Москве и переиначивая столичную топонимику на “заокеанский” лад – кинотеатр \'\'Регресс\'\', проспект Войны, гостиница \'\'Антисоветская\'\'…

(Пожалуй, подсознательно многие из соотечественников действительно надеялись, что законы мира, включая материальные, не то чтобы вовсе не писаны для Нового Света, но идут на убыль, что ли, по мере вращения глобуса против часовой стрелки и почти выдыхаются в Америке как крайнем проявлении Запада. Иначе чем объяснить ребяческую беспечность, с которой убеленные сединами, добропорядочные вроде бы и благоразумные люди в конце 80-х годов, когда “Запад” ногой распахнул дверь в Страну Советов, бросились давать деньги в рост под баснословный процент банкам-однодневкам и даже просто первым встречным-поперечным, будто и не учили нас в школе законам сохранения вещества и энергии? Знакомый с этими законами не понаслышке, Юрий Карабчиевский, инженер по профессии, смутил как-то веселость новообращенных рантье, вчера еще нищей богемы: “Плохи же дела в экономике, если у такой шпаны, как мы, появились деньги”. Как в воду глядел. Вот и выходит, что в каком-то высшем смысле мой ворчливый родич был отчасти прав насчет “Америки на уме”.)

Все 80-е мы, как на дядю Степу, уповали на дядю Сэма: уж он-то найдет управу на хулиганские выходки “империи зла”. И когда несколькими годами позже высоко над Адирондакскими горами я углядел звено самолетов ВВС США, я глумливо по старой памяти подумал: “Наши!” Естественно, что Рональд Рейган сделался в ту пору кумиром компании. Словно Николай Ростов в царя, мы влюбились в президента Америки. Это, правда довольно шутейное, чувство немало коробило американских интеллектуалов, изредка навещавших наш круг, но мы сгоряча списывали их реакцию на снобизм и “детскую болезнь левизны” (сейчас я бы не судил их так строго).

На мой вкус, лучшим памятником давнишней игре в “низкопоклонство перед Западом” стала “Ода на взятие Сент-Джорджеса 25 октября 1983 года”, написанная Александром Сопровским по поводу высадки американских войск на остров Гренада. За недостатком места привожу избранные строфы и финальный аккорд этого замечательного стихотворения: