Читаем Эрос полностью

Соседи так и не интересуются ею. Никто не звонит в дверь, никто не спрашивает, как и что. Но соседи не дураки – они чувствуют, что здесь не все чисто, сюда явно приложила руку Штази, а ведь, казалось бы, они не видят ничего подозрительного, кроме элегантных кожаных сапог госпожи Шультце. У гэдээровских соседей тонкий нюх на такие дела, к тому же госпожа майор провела несколько коротких профилактических бесед с жильцами нескольких квартир, поэтому никто и не пытается вникать в дела Инге Шульц.

В середине марта Инге-Софи впервые чувствует себя словно заключенная в камере-одиночке. В припадке бешеной истерики она вышвыривает все из своего платяного шкафа и выламывает у него дверцы.

Так дело не пойдет. Майор Шультце выражается на эту тему предельно ясно. Но и ее подопечная внезапно набирается смелости и выражается еще яснее. Невзирая на лица, безо всякого стыда и стеснения, Инге выкрикивает во все горло свои требования:

– Я больше не могу сидеть в этой конуре как проклятая!

– Мы подумаем, что с тобой делать. Какой у тебя, однако, тяжелый характер!

В то время как в ГДР более широко распространен принцип коллективного надзора и строгого социального контроля, в случае Софи Крамер делается ставка на изоляцию. Так решили в Министерстве госбезопасности. Данная ситуация очень не нравится некоторым офицерам на ключевых постах.

Инге Шульц утешают тем, что обещают подобрать ей подходящую работу, но нужно подождать, пока освободится место. Время от времени ей вручают конвертик с валютой ФРГ, чтобы Инге могла купить себе что-нибудь в валютном магазине.

– Разве тебе плохо живется? – спрашивает в такие моменты майор Шультце, и Инге Шульц послушно отвечает «нет», хотя и очень тихо.

Покровители в штатском заинтересовались стихами и прозой Инге, и ей предписано передать их для проверки цензурой. Инге легко соглашается, хотя и предполагает, что ее творчество давно уже проверяется. С помощью пары-тройки маленьких хитростей она установила, что ее квартиру периодически досматривают. Не вызвав никакой особенной реакции, ее тексты вернулись к ней обратно. Без комментариев. Однако Инге все же попросили отказаться от ведения дневника.

Она обещает, но вопреки своему обещанию все же ведет дневник, сначала особенно не скрываясь. Но когда первые тетради бесследно исчезают, Инге изобретает все более изощренные тайники.

Почти все ее дневники сохранились. Это означает, что все тетради рано или поздно были обнаружены. Глядя на даты записей, можно сразу сказать, когда это произошло. Часто тайник находили через несколько недель, но случалось, что ему удавалось продержаться и несколько месяцев.

Весна и лето проходят для Инге довольно сносно. Много времени она проводит на свежем воздухе, открывая в себе тягу к природе, часами гуляет в парке и кормит птиц овсяными хлопьями и дроблеными лесными орешками.

Осенью 1977 года, которую на Западе назвали «Немецкой осенью», умирает не своей смертью Ханнс-Мартин Шлейер,[32] а также Андреас Баадер, Гудрун Энсслин и Ян-Карл Распе,[33] после того как бойцы западногерманского спецназа берут штурмом пассажирский самолет, захваченный в Moгадишо.[34] Все эти события повергают Инге Шульц в тяжелую депрессию. Она требует разрешить ей седативные препараты, но организм реагирует на них аллергией.

Находясь в отдалении от ФРГ, Инге не может до конца разобраться в последних политических событиях, происходящих на родине, и чувствует себя до предела порабощенной. Если в случае гибели: Ульрики Мейнхоф она больше верила в самоубийство, то теперь, наоборот, ей кажется, что Баадер, Энсслин и Распе не накладывали на себя рук, а их убили по неофициальному приказу сверху. Теперь Инге чувствует отвращение к террористическим акциям «фракции Красной армии» – слишком уж: истеричными, слишком инфантильно-бессмысленными они стали.

Дневниковые записи отражают явные сдвиги в ее психике.

19.10.1977