С каждым днем угасал свежий блеск ее глаз. Средь бела дня девушка слонялась, как во сне. Ночью терзала свою измученную душу упреками, страхом и томлением. Вскакивала с ложа – оно казалось ей набитым колючим терновником. Тогда она поняла, что жить так далее не может. Если не загасит пламя своей страсти, оно сожжет ее медленно, но безжалостно. Поэтому лучше смерть. Сонными руками Мирра сняла пояс, завязала его петлей, пододвинула скамью к стене – и в этот момент в дверях появилась ее верная нянька.

Та услыхала шум передвигаемой утвари и, думая, что дева не спит, пришла убаюкать ее сказкой. Нянька перепугалась, увидев скамью, петлю, измученное лицо Мирры. Девушка, всхлипывая, бросилась к ней и все ей поведала. Старая нянька выслушала. Сама ее раздела и уложила спать, как в прежние времена, а уходя, сказала: «Будешь жить». И посмотрела так, что Мирра впервые за много-много ночей уснула тихо и мирно. Снился ей луг, на котором Эрос собирает цветы.

В последующие дни она смотрела в глаза няньке с немым вопросом: «Что же?» Старуха отвечала ей взглядом: «Жди», – пока однажды ночью, войдя к ней в покой, не сказала: «Иди!» Шла через знакомые комнаты и коридоры, чувствуя, что если бы не старуха, то не нашла бы дороги.

Комната отца. Кинир лежал в полной темноте, воздух был пропитан запахом вина. Матери не было Дома.[47] Нянька взяла за руку Мирру, которая дрожала и пошатывалась от страха и предвкушения близости, подвела ее к ложу и, обращаясь к Киниру, сказала: «Вот девушка, о которой я тебе говорила». Потом закрыла за собой бронзовые двери, а Мирра взошла на ложе отца.[48] Чувствуя ее девичий испуг, он ласкал ее, прижимал, успокаивал, обращаясь к ней: «Дочка». Принимая к сердцу его доброту, его милые и ласковые прикосновения, она шептала сквозь слезы: «Отец». Двенадцать ночей подряд приходила и незаметно выскальзывала, прежде чем черная богиня отступала перед золотыми стрелами солнца.

Кинир не знал ни ее черт, ни имени, пока на тринадцатую ночь не высек кресалом огонь… Когда искры погасли в темноте, голову и сердце его заполнил мрак чернее ночного. А потом Мирра увидела над головой серебряный блеск меча. Железо скрежетнуло о стену. Бронзовые двери с грохотом захлопнулись. Мирра бежала, словно ее преследовали эринии со змееподобными волосами…

Жесткий щебень Аравийской пустыни ранит ее белые ноги, жажда сжигает внутренности, а голод терзает, как хищная птица, глаза, ослепшие от солнечного жара, гонятся за обманчивыми видениями по желтой бескрайней пустыне. Она не смогла бы объяснить, как оказалась тут, как переплыла море, как избежала погони, чем до сих пор питалась… Ничего не помнит. Помнит только эти двенадцать ночей и ту, тринадцатую, и блеск отцовского меча. Потом пустота. Сейчас пустыня. И смерть. О, если бы боги послали ее! Боги, которые дают счастье ценой мучений. Раньше не думала о богах, а ведь они существуют и могут положить конец ее мукам.

Но всемогущие все же исполнили ее мольбу и превратили ее в дерево, Мирра продолжала жить под жесткой древесной корой. Слезы ее текли благовонными струями мирры, а в шелесте ветвей под ветром различались рыдания. Одновременно вырастало в этом дереве дитя, зачатое в кровосмесительных объятиях. Со временем ствол дерева раздавался все более. Стервятник, пролетая там, сказал сидящему на дереве Фениксу:

– Сдается мне, почтенный господин, что это дерево беременно. Феникс ничего не ответил, поскольку не имел привычки разговаривать с птицами не своего круга, но в душе признал справедливость замечания и улетел. Дерево Мирра мучилось, но не имело уст, чтобы призвать на помощь Илифию, добрую богиню родов. Наконец на одиннадцатом месяце[49] ствол лопнул с треском,[50] всполошившим всех птиц, и на свет появился чудесный мальчик Адонис.

АДОНИС

Адониса нашли нимфы. Они кормили его, баловали, растили. Учили говорить и рассказывали ему сказки. Не имея никакого понятия о жизни, описывали ему несуществующее и небывалое. Поведали ему о его чудесном рождении, но о матери не вспоминали, чтобы не ранить душу мальчика. Адонис рос среди них и с каждым днем становился прекраснее. Нимфы считали, что он красив, как Гелиос, и жаворонок это подтвердил, а ведь он каждое утро заглядывал солнцу в лицо.

Ночами наблюдал Адонис, как нимфы уступали сатирам, и думал, что это, наверное, мучительно, ибо одни из них плакали, другие кричали «мама», и даже у тех, кто хранил молчание, были слезы на глазах. Ему говорили, что это любовь. Но он интересовался другими вещами. Он бродил по лесу и преследовал в чаще зверей. Копьем пробивал кабана, ударом кулака валил с ног медведя, копал ловчие ямы на львов, которых потом убивал. Это были его любимые забавы. Нимфы редко его теперь видели и несмело приближались к пещере, в которой обитал великий охотник. Многим грезились его уста, но ни одна не имела храбрости признаться ему в любви.