И мои глаза – теперь они видели невидимое. Рисунок времен года в зернистости досок, на которых я сидел. Абстрактное искусство в виде прокатной окалины, покрывавшей перекладины моей тюрьмы. Порхающие в ночи три бабочки, как в балете «Франкенштейн», явились мне с пугающей ясностью.

Это изобилие впечатлений подавляло меня, пугало, вызывало тошноту. Мне казалось, что я раздуваюсь и вот-вот взорвусь, хотя вряд ли это облегчит мои страдания.

Салли и Хомяк держались подальше от меня, в другой части фургона. Они меня боялись. Но мне было все равно. Все равно, что моей первой трапезой станут именно они. Да, я съем их мясо и выпью их кровь – что с того? Ведь выбора у меня нет. Это единственный способ утолить голод и жажду, уже обжигавшие мое нутро.

Отчасти я знал, что теряю рассудок. Людоедские мысли должны были вызвать у меня отвращение. Но не вызывали. Они должны были повергнуть меня в трепет. Но не повергали. Должны были опечалить меня. Но не печалили. Я стал убийцей из Кейп-Кода. Психопатом. Все эмоции выветрились. Я был хуже, чем убийца из Кейп-Кода, он, по крайней мере, мог имитировать эмоции. А я – нет. Я превратился в животное, вот и все.

Ко мне подошла Салли. Я смотрел на нее, не шевелясь. Она остановилась рядом. Ей было страшно. Больше того – она была охвачена ужасом. Я видел этот страх. Чуял его. Чувствовал его вкус.

Она протянула руку.

Я злобно посмотрел на нее. Я бы откусил эту руку, будь у меня силы. Но я не мог и шевельнуться и с трудом держал глаза открытыми. Вся моя энергия без остатка ушла на обмен веществ – подпитать происходившие во мне изменения.

Салли присела передо мной, что-то говорила, предлагала мне встать. Ее руки – прохладные, почти холодные – коснулись моих. Я чувствовал все складочки на ее коже, витки на подушечках пальцев, сокращения мышц.

Она поднялась и потянула меня за собой. Я не думал, что смогу двигаться, но легко встал, ощутил силу в ногах.

Ее грудь прижалась к моей. Руки обвили мою талию. Голова легла мне на плечо. Хорошо помню, что ее волосы пахли яблоками, но и другой садовой растительностью тоже. Я чувствовал запах мыла, каким она пользовалась последний раз, сладость ее легкого дыхания. Слышал, как колотится ее сердце, а в такт ему тикает пульс и бурлят пищеварительные соки в желудке.

Мы стали двигаться по часовой стрелке малым кругом, по шажочку, без движений в сторону, просто кружились и кружились. Потом она жарким ураганом задышала мне в ухо и запела из «Лестницы в небо»:

– «Эта дама твердо знает…»

Цирковой фургон исчез. Я оказался в гостиной Салли, мы танцевали, как сейчас, из акустической системы рвался «Лед Зеппелин», и я был готов поцеловать Салли, мне очень этого хотелось, но я боялся. Наши тела были совсем близко – тогда, сейчас, этого я не знал, – во мне проснулось желание, и я прижался к ней еще крепче. Я сгорал от непонятной истомы, хотелось, чтобы песня длилась бесконечно.

– «Что блестит, то золото…»

Мои закрытые глаза наполнились слезами. Пересохшее горло сжалось. Когда-то у меня было все, теперь не осталось ничего.

– «Эта дама покупает лестницу на небеса…»

Я отдался голосу Салли, ее прикосновениям, легким движениям, и мы ритмично кружились и покачивались вдвоем. Вместо ее гостиной возникла бесконечная пустота. На какую-то тревожную секунду мне показалось, что я один, но тут же снова почувствовал ее, ее аромат, вкус, услышал ее шепот.

Полностью отбросив все остальное, я позволил себе раствориться в танце.

<p>Глава 45. Конец</p>

Открыв глаза, через щель в одной из занавесей я увидел: наступило утро. Где-то на востоке уже поднялось солнце, но светило оно с вялой прохладой, а небо еще не оправилось от вчерашнего избиения грозой и оставалось синюшным и серым.

В ветвях деревьев щебетали и чирикали пеночки, ласточки и другие птички. Брачный стрекот возобновили кузнечики, цикады и сверчки.

Словно и не было никогда ужасов прошедшей ночи.

Я лежал на боку, на жестких досках фургона. Медленно, разминая мышцы, сел. Болело все, и не потому, что я спал на дощатом полу. Боль пронизывала меня насквозь, до самых костей.

Левая рука была обмотана окровавленной блузкой Салли.

Нахмурившись, я взглянул на Салли – она спала рядом со мной в белом лифчике и розовых трусиках. Неподалеку, посасывая большой палец, на боку дрых Хомяк.

Сняв свою фланелевую рубаху, я укрыл Салли. Приоткрыв глаза, она сонно мне улыбнулась. Снова закрыла глаза – и тут же широко их распахнула.

– Бен!

Ее сон как рукой сняло, она заключила меня в объятия. Я даже застонал, словно боясь, что она что-то сломает у меня внутри.

– Прости! – Она отпустила меня. Потом взяла слетевшую с нее мою рубашку и прижала к груди. – Как ты себя чувствуешь?

– Будто меня расколошматили на мелкие кусочки, а потом снова склеили. – Я поднял руку, обмотанную ее блузкой. – Что случилось?

– Ты ничего не помнишь, чувак?

Хомяк подпер голову рукой. Зевнул, распахнув рот так, что я увидел его гланды.

Через щель в занавеси я посмотрел на красный фургон.

– Как не помню, – сказал я неуютно. – Помню. – Снова поднял забинтованную руку. – Я про это.