Читаем Емельян Пугачев полностью

И по всему отряду, из конца в конец, как по сигналу, не видя еще опасности, во всю глотку загалдели:

— Окружают, окружают!.. Погибель нам!..

Как только началась тревога, все конники — татары и крестьяне, — словно по уговору, вытянули коней плетками и дружно махнули в лесную гущу.

— Стой, стой, изменники! — кричали им вдогонку офицеры.

По приказу выскочившего из повозки Кара вся воинская часть остановилась. Теперь уже всем было видно, как по горам и взлобкам, с обеих сторон дороги, скакали врассыпную всадники. Отдельные из них кучки волокли по сугробам единороги и пушки, кричали, ругались, полосовали кнутами впряженных в орудия лошадей.

Осмотревшись, оба генерала определили, что неприятеля приблизительно около двух тысяч человек, а пушек при них — раз, два… четыре… восемь, девять.

Пугачевская артиллерия начала пристрел — перелет, недолет. На возвышенностях возле пушек копошились люди.

— Не угодно ли, — задыхаясь, сказал Кар. — Девять! И так далеко ставят, подлецы!.. Наши до них, чего доброго, и не до…

Он не докончил фразы, на левом фланге разорвалась граната, пущенная пугачевцами из единорога. Она повалила сразу пятерых солдат — двоих насмерть.

— Видали, каковы? — крикнул Кар стоявшему рядом с ним Фрейману и послал к месту поражения своего лекаря.

Воинские части Кара стали поспешно выходить за пределы дороги, строиться к обороне. Расставили по удобным местам всю артиллерию — четыре пушки и один единорог. Началась артиллерийская перестрелка. Ядра и картечь пугачевцев ложились как по заказу, пугачевцы стреляли метко. У пушек же Кара были все недолеты. И лишь единорог действовал прилично, но и он вскоре перевернулся вверх колесами: в его лафет брякнуло двенадцатифунтовое ядро.

— Анафемы! — освирепел Кар. — Какие же это, к дьяволу, мужики?.. Нешто мужики столь искусно артиллерией управлять могут? А где же наши конники, где татары? Эй, капрал!

— А наши конники, ваше превосходительство, тю-тю! — прошлепал губами коренастый капрал и показал обнаженной шпагой на пригорок. — Эвот они пурхаются, видать — на сдачу покатили… Да и нам бы, ваше превосходительство… того…

— Что?.. — заорал Кар и, выхватив из теплой дамской муфты руку, погрозил капралу кулаком. — Я тебя расстрелять… расстрелять, мерзавец, прикажу! — Нас и так расстреляют… — огрызнулся капрал и, со злобой тряхнув локтями, пошагал прочь от генерала.

А Кар, проклиная изменивших ему конников, направился к возку за пледом: морозом сильно прихватило уши. Астафьев, Татищев и еще третий молоденький офицерик, отобрав по приказу Фреймана с полсотни лучших стрелков-охотников, побежали с ними далеко вперед и, прячась за пригорками, открыли меткую ружейную стрельбу по пугачевцам.

Пушки пугачевцев подтягивались к Кару ближе и ближе. Раненых у Кара прибывало. Вот новобранец уронил ружье, перегнулся вдвое, с глухим стоном ткнулся головою в снег. Здесь, в длинной шеренге, тоже упал солдат, еще один упал, еще… словно в огромной, поставленной на ребро гребенке валились зубья. С воем летит граната; солдаты, спасаясь от смерти, валятся плашмя. Взрыв. Осколки ранят лошадь, солдата и лекаря Мигунова, что подле саней делал перевязку раненым.

Пугачевцы палили без передыху. Пушки Кара отвечали вяло, редко.

— Подноси проворней ядра! Пороху сюда! — до хрипоты кричали у пушек канониры.

— А где их узять, ядров-то?

И летело по рядам:

— Ядер нету… Пороху нету-у! Братцы!

— Эй, кто орет? Я те покажу «нету»! — бегали по фронту офицеры, призывно взмахивали шашками. — Давай, давай сюда! Все есть!

Но давать действительно нечего: снаряды на исходе. Длительное молчание пушек приводило оробевших солдат в уныние, в трепет.

— Братцы! Пушки наши ни черта не стоят, ядра недолетывают… Погибать доводится…

И уже раздавались то здесь, то там призывные голоса:

— Бросай ружья, бросай, братцы!

Солдаты плохо понимали, за что и против кого они воюют. Против ли самозванца Пугачева, как им внушает начальство, или же против истинного государя, как им выкрикивали пугачевцы. Солдаты были душевно подавлены и сбиты с толку, солдатам вовсе не хотелось воевать. А тут еще разные неполадки, голод, мороз.

Многие, не слушая окриков своих командиров, оставляли фронт, кидались в лес за хворостом, разжигали костры и лезли прямо в огонь, стараясь хоть немного отогреть коченевшие ноги, ознобленное тело.

— Это супостаты лихие, а не начальство! — сквозь слезы вопили они. — Этакой лютый мороз, а они… в ус не дуют. Босые мы, раздетые! За что страдаем, неизвестно. Да гори они все огнем! Сдавайся, ребята!..

И снова в разных местах безумные выкрики:

— Было бы за что воевать! Бросай ружья… К черту!

По всему фронту зачиналась паника. Пришедшие в отчаяние оба генерала и майор Варнстедт приказали канонирам усилить пальбу из пушек, кидались от пушки к пушке, уговаривали, угрожали, умоляли солдат не малодушничать, помнить присягу.