Читаем Емельян Пугачев полностью

— Гляди, — Пугачев приподнял пальцами усатую губу и показал меж зубов щербинку. — Видал? Ну, вот! Да, слышь-ка, Падуров, как будешь писать Могутову Ваське, напомни-ка, брат ему, постыди-ка: ты что ж, мол, нешто забыл государевы-то милости, ведь он сына твоего пожаловал в пажи.

Падуров слушал со вниманием, все больше и больше поражаясь сметке Пугачева. «А и верно, неплохой бы из него царь был», — подумал он.

К обеду письма были изготовлены в духе сказанного Пугачевым. Атамана Могутова Падуров старался запугать своей собственной выдумкой: мол, государем получены новые бомбы адской силы, каждая бомба чинится тремя пудами пороха, и, мол, «невозможно ли, батюшка, уговорить его высокопревосходительство Ивана Андреича, чтобы он склонился и, по обычаю, прислал бы к государю письмо, чтоб государь вас простил и ничего бы над вами не чинил». Было в письме сообщено и про царские приметы. «Сверх того вам объявляю, батюшка Василий Иванович, что государь упоминает вас всегда и вспоминает то, как вашего сына Ивана Васильевича произвел в пажи».

Бородина он уверял в письме, что Пугачев, как его облыжно называют, доподлинный царь есть. «Удивляюсь я вам, Мартемьян Михайлыч, что вы в такое глубокое дело вступили и всех в то привлекли. Сам знаешь, братец, против кого идешь». Письма были длинные, обстоятельные. Пугачеву они понравились.

Падуров сказал, что затруднительно будет доставить письма по принадлежности. Пугачев, подумав, велел Давилину скликать восемь оренбургских баб, что неделю тому назад были отхвачены от обоза, тайно приезжавшего из крепости на луга за сеном. Падурову стало любопытно, он улыбался и накручивал усы.

Шумно вошли восемь рослых, крепких теток, в лаптях, в душегреях, в пуховых шалях. Лица у них одутловатые, глаза покрасневшие, заплывшие, будто после непросыпного запоя. Покрестившись на икону, они поклонились Пугачеву. Он принимал их в золотом зальце. Тетки вертели головами, рассматривая убранство горенки, толкали друг дружку в бока, перешептывались.

— Ну, с чем пришли, красавицы? — спросил Пугачев, прищуривая правый глаз и отправляя челку на лбу.

— Ой, надежа-государь, а чего ж ты нас, сирот, в полон-то позабрал? — заголосили тетки. — Диво бы мужиков, а то баб.

— А пошто вы сено мое по ночам воровать ездите?

— Ой, надежа, сено-то не твое, а наше, мы сами косили, сами и ставили.

— Сено ваше, а вы мои рабы — выходит, и сено мое.

— Отпусти ты нас, батюшка, век за тебя будем Бога молить!

— Пошто отпускать-то? Али плохо жить у меня? Может, кто пообидел вас?

Тетки переглянулись между собой и заулыбались:

— Много твоей милостью довольны. И обиды нам от твоих не было. И винца, грешным делом, попили вдосыт, и покушали, и поплясали всласть, — выкладывали развеселившиеся тетки. — Эвот и вина у тебя сколь хошь, и хлеб дешевый — грош фунт, и говядина с бараниной — всего много, все шибко дешево. А у нас… Ой, да чего уж тут…

— Ну, вот и оставайтесь.

— Слов нет, мы бы, конечно, остаться согласны, да ведь в городу-то робятенки малые, да коровки, да козочки…

— У вас козочки, а у меня зато казачки, — пошутил Пугачев, лукаво подмаргивая теткам.

— Ха-ха, — закатились тетки; им очень по нраву пришелся ласковый царь-батюшка. — Слов нет, казачки твои насчет женских сердцов дюже сердитые… Ой ты! — сокрушенно, по-греховному вздохнув и снова переглянувшись, тетки повалились Пугачеву в ноги: — Отпусти, надежа-государь, не задерживай нас, сирот…

— А ты чего в ноги не валишься? — и Пугачев воззрился в лицо красивой, с веселыми глазами, бабы.

— А я остаться у тебя в согласье, — замигала она и потупилась. — Я как есть на Божьем свете круглая вдова, я под тобою внизу живу…

— Как так?

— Я, круглая вдова, взамуж за твоего казака, конечно, вышла, за Кузьму Фофанова. Кузьма-то мой у тебя внизу упомещается. Ну-к и я с ним.

— Хах! — хохотнул Пугачев. — Ты, я вижу, с понятием! — Конечно, с понятием, конечно… Я, как круглая вдова…

— Да уж чего круглей, — перебил ее Пугачев, покосившись на пышнотелую молодку. — Ну ладно, оставайся. А вы, тетушки… Вам я волю объявляю. Давилин, вели старику Почиталину выдать молодайкам замест лаптей обутки добрые, да по бараньей ноге чтобы выдал, да круп с мукой. А ихним ребятишкам чтобы сладких леденчиков Максим Горшков отвесил.

Бабы аж затряслись и с радостными слезами взголосили:

— Надежа, надежа!.. Спасибочка тебе, надежа-батюшка… Ой, забирай ты скорее городишко-то наш… Забирай!

— Город заберу скоро. Ну, тетушки, сослужите и вы мне службишку. Вот возьмите-ка эти письма да передайте из рук в руки Мартемьяну Бородину да Могутову.

— О, это Ваське Могутову-то да Матюшке-то… Да зараз, зараз!

— Только, тетки, знайте: у меня в Оренбурге свои глаза и уши. Обманете — не прогневайтесь.

Тетки поклялись страшной клятвой, что все исполнят с радостью. Пугачев важно поднялся с кресла, дал каждой по полтине, сказал: