Одним широким движением Кэти подбросила факел и ведерко в воздух, и они по дуге полетели в сторону Прайса.

Когда огонь и керосин соединились на вершине этой траектории, я проскользнул в дверь и выбежал из дома на прохладный ночной воздух. Позади меня вспыхнул пожар. Я его слышал и чувствовал. Я видел его отблески на влажной траве перед собой.

Я бежал. Я бежал и бежал. Я бежал сквозь ночь, не обращая внимания ни на что вокруг. Ни на лужи, хлюпавшие под ногами, ни на темные грозовые тучи в небе, ни на жесткие дождевые капли, которые секли мое лицо и стекали с него на одежду.

Я бежал со всей возможной скоростью — так быстро, как еще не бегал прежде; бежал по хорошо знакомой местности, которую в те минуты не узнавал. Я бежал, наверно, несколько часов. Бежал, пока не рухнул на землю.

Глава двадцать вторая

Над водой стелился дым. Тени походили на острые длинные зубы, а пятна света змеились полосками меж деревьев, среди стволов и кривых переплетенных ветвей. Свет превращал листву в пергамент. Он превращал в пыль утреннюю росу. Поверхность воды сияла ярче неба над моей головой, подсвечивая снизу плывущий дым, как яркая полная луна светит сквозь легкие облачка.

Язык еле ворочался в густой жиже. После каждой набегавшей волны мне в рот попадала вода, которая затем утекала, а принесенный ею ил оставался и подсыхал в ротовой полости. Мелкие волны плескались у моей левой щеки, вода заливала ноздри и проникала в горло. Я сглатывал жидкую грязь с металлическим привкусом крови.

У пожара было много составляющих. Там были газ, яркий свет и летящие искры, там были огненные всполохи, пульсация и воздушная тяга. Пожар поглощал сырой воздух и сухое дерево; он на время вырвал небольшую часть пространства из-под власти прохладной тьмы. Я бежал долго. Я добежал до этого места и остановился. Я склонился над водой — мне годилась любая вода, какую смогу найти. Я зачерпывал ее горстями и, трясясь, подносил ко рту, потом прилег передохнуть на берегу — лишь чуточку передохнуть — и, видимо, уснул, а когда проснулся, не сразу понял, где нахожусь.

Я все еще чувствовал запах пожара, хотя был уже далеко от него. На стенках горла осела смолистая гарь от сожженных стропил, перекрытий и ясеневых половиц. И вся эта картина — языки пламени, закручиваясь и раздваиваясь, лижут знакомые фигуры — также засела в голове, глубоко в сознании. Как и звуки, это сопровождавшие: шипение, треск и грохот, когда проседали и рушились балки. Мой череп буквально раскалывался от этих воспоминаний.

Дым над водой оказался не настоящим дымом, а утренним туманом, который парил над теплой поверхностью пруда. От этого пруда до нашей рощи было миль пять, а то и меньше, если считать по прямой через поля, живые изгороди и канавы. Вероятно, именно этим путем я сюда и прибыл. Я двигался прямо, как поезд по рельсам. Я не отклонялся ни в какую сторону, хотя ровным это движение, конечно же, назвать было нельзя: мне приходилось перепрыгивать препятствия, брести по заболоченным участкам, где каждую осень скапливалась зловонная, перегнивающая органика. Возможно, темнота усугублялась дымкой, а может, это затуманилось мое сознание, сводя реальные плотные объекты к неясным контурам, но все казалось мне незнакомым, хотя по этим тропам я гулял неоднократно. Правда, ночью местность выглядит иначе, и каждый человек воспринимает окружающий мир на свой лад, а я в ту ночь стал другим человеком и потому шел по этой земле и видел все вокруг по-новому.

Должно быть, я снова заснул: мои глаза были закрыты. И за время сна я нисколько не изменил позу — даже полностью взошедшее солнце не смогло меня пробудить. Я спал до тех пор, пока мои щеки не увлажнило нечто помимо воды из пруда. Нечто мокрое и шершавое скользнуло по лбу, коснулось век. К остаточным запахам пожара добавился новый. Запах мускуса. И губы. Это были губы. Шершавые, мясистые, довольно жесткие, но при этом не грубые и по-своему даже ласковые. Когда эти губы начали мусолить мои волосы, я почувствовал также прикосновение зубов. А чуть погодя язык — длинный и липкий — прошелся по моей шее и обхватил нижнюю челюсть.

Я открыл глаза. И увидел лошадиную морду. Два больших — размером с бильярдные шары — карих глаза вращались в орбитах, осматривая то мое лицо, то мир вокруг, то вновь мое лицо. Лошадь фыркнула и встряхнула темной челкой. Солнце еще не очень высоко поднялось над горизонтом, и гнедая лошадиная голова покачивалась на его фоне, время от времени становясь черным силуэтом в сияющем ореоле, — последний сменял обычную шелковистую гриву.

— Кто ты?

Этот вопрос был обращен к лошади. В моем полудремотном состоянии он вовсе не казался праздным.

Лошадь продолжила ворошить мои волосы. А сверху прозвучал голос наездницы:

— Это Вивьен, Дэниел. Это я, Вивьен.