Билл давит ладонью на клаксон, тот ревет, как охотничий рог, и косуля исчезает, а я ненавижу его за эту выходку.

Мой Папа поступил бы иначе.

Но потом мы сворачиваем на стоянку, и я узнаю, что тело может мутировать в течение одной ночи. И что сама ночь может быть изменчивой, как прихотливые изгибы тела. Он не так силен, как ему представляется. Настоящим мужчиной я бы его не назвал. Да, у него низкий голос и широкая грудь, а волос на подбородке больше, чем на черепе. Но я знавал людей покруче. Я сам из такой семьи.

Я пытаюсь погладить его, когда он тянется к моим джинсам, но он отталкивает мою руку. Я не в претензии. Его нервируют прикосновения.

Я придавлен его весом. Замечаю татуировки на его руках выше локтя. Поблекшие, голубовато-серые, они смотрятся неважнецки на его бугристой коже. Я различаю голову змеи. Еще там летящий орел с большими когтями и свирепо изогнутым клювом. А на предплечье фигура женщины с обнаженной грудью.

Он не смотрит мне в глаза. Мы не целуемся. И не разговариваем.

Как бы то ни было, мне приятен телесный контакт. Даже эта небрежная грубоватая ласка.

И поутру я чувствую себя новым человеком под старым кожным покровом.

Глава девятнадцатая

Когда боишься всего вообще, что-то в отдельности уже не особо пугает. Кэти первой почувствовала неладное. Я по совету Папы вернулся в постель и почти сразу заснул. А Кэти спала крепко и пропустила ночной визит незнакомца с предупреждением для Папы, но зато поднялась раньше меня и теперь металась по всему дому, как птица, которая случайно залетела в окно и панически пытается найти выход из помещения. Этот шум меня разбудил, но я не спешил вставать и выяснять, в чем дело. Лежал под одеялом с закрытыми глазами, перепуганный донельзя. Наконец она влетела в мою комнату, чуть не сорвав дверь с петель. Дверная ручка ударилась о стену, разбивая и кроша в меловую пыль коряво наложенную штукатурку.

— Проснись, Дэниел, проснись! — позвала она умоляющим голосом.

До того я ни разу не слышал, чтобы она кого-нибудь умоляла.

Я колебался, меньше всего желая покидать свою теплую, безопасную постель. Но она была моей сестрой. И я сразу же, интуитивно, отчетливо понял, что случилось нечто очень плохое.

Я открыл глаза.

— Уже проснулся, — сказал я. — В чем дело?

— Папа исчез.

— Должно быть, ушел в рощу, — тотчас предположил я.

— Я была в роще. Его там нет. Его нет в доме и нет в роще.

— Ты прошла до самого центра? До материнского дерева?

— Я всю рощу обыскала.

Я умолк, теперь уже действительно пытаясь осмыслить ситуацию.

Кэти по моему виду догадалась, что мне известны какие-то подробности:

— Где он? Куда он ушел?

— Не знаю. Я не уверен. Он сказал, что останется здесь в любом случае. А если он все-таки решил уйти, то почему ушел без нас?

— Куда ушел?

— Не знаю, — сказал я. — Не знаю.

— А что ты знаешь?

— Я видел его на рассвете. Приходил какой-то человек, собаки подняли лай и разбудили меня. Они тоже не вернулись. Наверно, бегают где-то поблизости. А тебя они не разбудили?

— Я всю ночь проспала как убитая. И видела сны. Только я сейчас не могу их вспомнить.

— Когда я проснулся, Папа с кем-то говорил у входа. Я подкрался к двери, чтобы лучше слышать. Голос того человека я не узнал. Он не из наших друзей и не житель деревни. Он пришел предупредить Папу. Уговаривал его срочно отсюда уехать и… — тут я запнулся, — и взять нас с собой.

— Но с какой стати? Мы же победили.

— Потому что — по словам чужака, — потому что после боя, среди ночи, они нашли тело в кустах рядом с той поляной. Мертвец. Один из сыновей Прайса.

Кэти никак не среагировала, будто не слышала или не поняла моих слов. Она просто смотрела на меня этими ярко-голубыми глазами, сияющими на бледном лице.