Во внешних покоях стояла совершенная темнота; в безлунную ночь от больших окон не было никакого проку. Я оступилась на неровном полу, но удержала равновесие и не упала.

Наконец я очутилась в длинной галерее, тонувшей в глубоком мраке. В дальнем конце слабо мерцал одинокий факел, позволявший составить некоторое представление о ее протяженности. Особняк спал глубоким сном.

Где-то на полпути обнаружилась открытая дверь с мраморным порожком. Я осторожно шагнула через него, ожидая ощутить тот же мертвый сухой запах, какой стоял в каменной галерее. Но в ноздри ударил ладан, который просто невозможно ни с чем перепутать, и что-то еще… что-то очень знакомое.

Я не могла ничего разглядеть. Вокруг царила кромешная темнота. Я осторожно двинулась вперед, вытянув руки и ощупывая ногой пол перед каждым новым шагом. Через несколько таких шагов я врезалась в деревянную скамью и поняла, что очутилась в капелле[8]. Этот запах… То был запах старых атласных риз. До меня донесся какой-то шорох, и я, инстинктивно поежившись, отпрянула. Крысы? Но шорох повторился, на сей раз громче, и стало понятно, что его производило более крупное существо. Человек.

Потом забрезжил слабый свет – огонек свечи, поднятой вверх. В дальнем конце помещения, у крестильной купели, сгрудилось несколько фигур. Я увидела облаченную в ризу спину, склонившуюся над купелью. Священник совершал какой-то обряд. Послышались негромкие голоса: священник задавал вопросы, люди по очереди отвечали, потом полилась вода, и голоса снова забормотали. Это был обряд крещения. Кого-то крестили в глухую полночь в темном зале.

Я затаилась, не издавая ни звука – не от страха, но из желания остаться невидимой, чтобы понаблюдать. Мне нужно было все увидеть.

Но в слабом свете свечи едва ли можно было что-то разглядеть. Я различила только, что людей было пятеро, и все мужчины. Подобно призракам, они растаяли, бесшумно ускользнув через другую дверь у алтаря.

Выждав в тишине, я прокралась к купели. Здесь ладаном пахло сильнее всего, а край купели был все еще мокрым. На полу белел крохотный бумажный квадратик. Я разглядела лик какого-то святого. Нагнулась и подняла его.

Только что в полной тайне кто-то обратился в католичество.

<p><strong>19</strong></p>

Солнце ярко светило над накрытым для пикника столом, протянувшимся на всю длину сада Энтони Брауна. При свете дня призраки вчерашней ночи стали казаться зыбким сном. Не подними я ту бумажку с ликом святого, у меня не было бы никаких доказательств того, что все это мне не приснилось, даже для себя самой. Теперь же я разглядывала сидящих за столом и представляла в руках, державших ложки, розарии. В густом сассекском выговоре мне чудилась латынь, а в каждом госте в черном плаще – иезуит.

Все знали, что Сассекс – прибежище католиков, а про Каудрей давно ходили слухи, что здесь обращают в католицизм. Дома знатных католиков служили укрытием для тех, кто подвергался гонениям за веру. Однако преданность Энтони Брауна короне была точно так же широко известна, и я сделала из него пример того, что приверженность религии и предательство вовсе не обязательно ходят рука об руку. Быть католиком еще не значит быть предателем, если человек не собирается прислушиваться к папскому призыву свергнуть меня с престола. Пугающий вопрос заключался в том, на чью сторону католик встанет, если окажется перед выбором? Казнь Марии Шотландской, после чего в стране не осталось ни одного католика, способного претендовать на престол вместо меня, и то, что во время нашествия армады английские католики не восстали, казалось бы, ответили на этот вопрос. Однако их предводители, изгнанные англичане, которые строили козни и планы по ту сторону Ла-Манша, не спешили сдаваться. Они одного за другим слали священников-миссионеров, призванных вернуть нашу страну в католицизм. В итоге католицизм превратился в тайную домашнюю веру, хотя крупные поместья могли позволить себе молельни и собственных священников. Когда приезжали инспекторы, священники на протяжении многих дней жили в тайных комнатушках, именуемых священничьими норами. Они были маленькими, чтобы их не обнаружили в стенах. Переловить всех было невозможно, хотя несколько сотен все-таки удалось арестовать.

Сейчас, глядя в улыбающееся лицо Энтони Брауна, я задавалась вопросом, знает ли он, что по ночам происходит в его храме. Возможно, ему предпочитали об этом не говорить, чтобы не подвергать опасности.

Легкий ветерок колыхал листья фруктовых деревьев, и повсюду вокруг слышался стук переспелых яблок о землю. На фоне бесплодного пейзажа Каудрей выглядел оазисом плодородия и зелени, однако, когда подали еду – блюда с отборными гусями с ярмарки, а также местную дичь, рыбу, сыры, груши, оладьи с яблоками, кувшины с пивом и элем, – я задалась вопросом, чего Энтони стоило всех нас накормить.