Читаем Елизавета I полностью

– Неужели ты совсем ничего не добился на этом султанском сборище? – Я устремила взгляд на моего глупого сына, столь щедро одаренного природой и, по всей очевидности, совершенно не способного распорядиться ее дарами с умом. – Она заметила тебя? Ты упомянул обо мне? Ты сказал о другой должности? О чем ты говорил?

О, мое терпение!

– Я представил ее величеству Саутгемптона.

– Тоже мне достижение! Ты же знаешь, она терпеть не может хлыщей. Теперь всякий раз, думая о тебе, она будет вспоминать о нем.

– Хватит меня третировать! – воскликнул Роберт.

Он вдруг обернулся ко мне столь стремительно, что его модный короткий плащ, от которого не было никакого толку, взметнулся в воздухе. Обходительность и обаяние, которые я всегда отмечала в моем сыне, исчезли, оставив лишь задиристого солдата и ловкого придворного, каким его знали все остальные.

– Я этого не потерплю!

– Терпишь от нее, потерпишь и от меня, своей матери.

– От нее можно ожидать награды. Вы же все свои награды уже растратили.

– Неблагодарный ублюдок!

– Я не ублюдок, если только слухи не верны, и Роберт Дадли и впрямь не был вашим любовником задолго до того, как стать вашим мужем, и я – не его сын.

– Если я скажу, что сама доподлинно этого не знаю, ты мне поверишь?

У меня в голове не укладывалось, что я произношу эти слова вслух.

– Пожалуй, нет. Я предпочитаю думать, что унаследовал графский титул по праву рождения. Матушка, давайте забудем все, что мы тут друг другу наговорили. Я не сдержался.

Да, давай забудем все эти опрометчивые слова.

– Я рада, что залучила тебя в гости, – улыбнулась я, похлопав ладонью по кушетке у окна, на которой сидела.

В последнее время он навещал меня совсем не часто, с головой погрузившись в водоворот лондонской жизни и обустройство нового дома. Дом этот когда-то звался Дарем-хаус, потом превратился в Лестер-хаус, а теперь вот был переименован в Эссекс-хаус. Но как бы он ни назывался, это был один из самых роскошных особняков на Стрэнде. Ему этот дом достался благодаря моему браку с Робертом Дадли, графом Лестером, его отчимом. Значит, кровные узы с Дадли его не устраивали, но унаследовать его дом он при этом был отнюдь не против!

– Я предпочел бы, чтобы мы с вами сейчас находились в Эссекс-хаусе, – заметил он.

– Вздор! Уж не хочешь ли ты сказать, что в Дрейтон-Бассетте тебе мало развлечений? – шутливо поинтересовалась я.

После того как я, овдовев, скоропалительно выскочила замуж за Кристофера Блаунта, который был практически ровесником моего сына, благоразумие посоветовало мне удалиться от королевского двора в деревенскую глушь, в Стаффордшир. Если ее величество так и не простила мне, что я похитила ее долготерпеливого возлюбленного прямо из-под носа и сочеталась с ним браком, то намек на то, что я вдобавок еще и развлекалась с молодым любовником, навлек бы на меня ее лютую ненависть. Увести чужого мужчину – это грех, предать его после – преступление. Впрочем, я не могла согласиться с тем, что я его предала. Что оставалось делать одинокой вдове? Я была по уши в долгах. Мстительная королева заставила меня выплачивать долги Лестера, по причине чего мне пришлось распродать все движимое имущество. Можно подумать, это могло воскресить его и вернуть ей. Нет, он покоился в земле в Уорике, и его мраморный надгробный памятник окончательно меня разорил. В своем завещании Дадли превозносил меня как свою «верную, любящую, преданную и послушную супругу». Кроме того, он назвал меня своей «дорогой бедной безутешной женой». Совершенно очевидно, что мне пришлось употребить все силы на то, чтобы превозмочь свое горе, – с Кристофером. Так что… как гласит девиз королевского ордена Подвязки, honi soit mal y pense – «пусть стыдится подумавший об этом плохо». Лестер был доволен тем, как я исполняла супружеские обязанности, и на этом все. На его надгробии было выгравировано на латыни, что я, его moestissa uxor – нежнейшая жена, – из любви и нерушимой верности распорядилась воздвигнуть этот памятник лучшему и любимейшему из мужей. Разумеется, я написала это сама.

К изумлению моему, сын улыбнулся.

– В глубине души я считаю, что вполне мог бы быть здесь счастлив, – признался он. – По правде говоря, мне иногда хочется тихой жизни в деревне.

Я рассмеялась, но видела, что его слова искренни.

– Сын мой, ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Придворная жизнь не для меня! – вырвалось у него. – Я не создан для нее. Постоянно помнить, что и кому сказать; как и кем лучше воспользоваться и скрывать свои подлинные чувства, чтобы не воспользовались мной… Матушка, это совершенно отвратительно!

– Это и впрямь нелегко, – отозвалась я осторожно.

– Я не придворный! Я сделан из другого теста.

– Однако же ты вполне преуспеваешь при дворе, – напомнила я.

– Пока да. Но это не сможет длиться вечно. Каждый день я боюсь оступиться и слететь с того места, ради завоевания которого мне пришлось приложить такие усилия. Бывают прирожденные придворные, как Роберт Дадли – злые языки утверждают, что это был его главный, если не единственный, талант – и Филип Сидни. Они чувствовали себя при дворе как рыба в воде!