– Мой младший брат тоже перебрался в Лондон, – внезапно произнес он. – Эдмунд. Он, как и я, с юности бредил театром. Он играет небольшие роли, но ничего такого, на чем можно было бы сделать имя. Мне следовало бы написать что-нибудь специально для него, но я не способен построить пьесу на этой необходимости. Я могу создать только персонаж, который ко мне взывает. Эдмунд не может сыграть тех, о ком у меня руки чешутся написать. Они для него слишком старые. Шотландский дворянин, который замышляет убийство, чтобы исполнить предсказание; старый король, который слишком поздно понимает, что не может отказаться от трона и сохранить свои привилегии; мавр, теряющий голову от ревности, – нет, юнцу из Стратфорда сыграть никого из них не по зубам.

Уилл вдруг умолк.

– Но это все пустые разговоры. Летиция, вы-то как? Мое сердце хочет знать.

Он сжал мои руки, чтобы я не смогла отстраниться.

И что я могла ему ответить? Я была пуста, я была больше не я.

– Я выживу, – произнесла я, всей кожей ощущая его руки, их теплоту, их силу.

– Вы сможете простить меня? – произнес он.

– За что? За то, что предупредили меня, чего от вас ожидать, а потом оказались верны своему слову?

– Я был трусом, – слабо улыбнулся он.

– И это к лучшему для нас обоих. Вы были мудрее меня. Вы понимали, куда все это в итоге нас заведет. И не хотели этого.

– Я не мог этого выносить. Я могу про это писать, но жить так не могу.

– Тем лучше для всех остальных. Им хоть что-то останется.

– Я же вам говорил, Летиция. Я никому ничего не оставлю. Мои произведения меня не переживут. Их разыгрывают перед толпой в «Глобусе» и тут же забывают. Я могу наблюдать бурные эмоции и документировать их, но не становиться их жертвой. Я слаб.

– Это все не важно, Уилл. Вы здесь. Ко мне сюда мало кто приезжает, а вы преподнесли мне такой драгоценный подарок. А теперь поцелуйте меня. Как друг.

Я наклонилась к нему и закрыла глаза.

<p><strong>90. Елизавета</strong></p>

Июль 1602 года

Я посмотрела на хмурое небо; сизые облака неслись по нему, ветер усиливался. Я поплотнее натянула шляпу, чтобы ее не сорвало с головы, и обернулась в седле.

– Дамы, кажется, нас ждет дождливый прием! – сказала я своим спутницам.

– Сколько еще осталось до Хэрфилда? – спросила Кэтрин.

– Миль по меньшей мере пять-шесть, – отвечал мой конюший. – Может быть, мы успеем до того, как польет.

Порыв ветра взметнул юбки, и я вцепилась в поводья. Грива моего коня развевалась на ветру.

– Тогда давайте поспешим, – приказала я и, пришпорив коня, пустила его в галоп.

Он бросился вперед, и я с трудом удержалась в седле.

Мы совершали сокращенную летнюю поездку. Изначально я намеревалась отправиться на запад и остановиться сперва в Элветем-хаусе, а затем двигаться дальше в направлении Бата и Бристоля. Но этот замысел оказался слишком честолюбивым, и мне пришлось сократить маршрут, отправившись вместо запада на восток. Мы сделали остановку в Чизике и теперь направлялись к дому Томаса Эджертона и его новой жены, вдовствующей графини Дерби. Два года тому назад он упросил меня снять с него обязанность надзирать за Эссексом в Йорк-хаусе, чтобы быть рядом с умирающей женой. Теперь и его узник, и его жена были на том свете, и он взял себе новую, женщину с литературными вкусами – или притязаниями. Что ж, он заслужил счастье. Я была за него рада.

В эту поездку я взяла с собой меньше скарба и меньше народу. Люди жаловались на неудобства, и я пошутила: «Пусть старики сидят дома, а молодые и полные сил едут со мной!» Это дало немощным законное основание остаться.

Молодых и полных сил набралось немало. Я, как и хотела, пригласила Юрвен обратно ко двору, и теперь она ехала верхом в компании фрейлин помоложе. Были в моей свите и пригожие молодые мужчины вроде Ричарда де Бурга, графа Кланрикарда, одного из «хороших» ирландцев. Я, впрочем, поймала себя на том, что он вызывает у меня смутную неприязнь, и не сразу поняла, что причиной тому было его сходство с Эссексом. Несправедливо, но дамы не давали ему проходу, так что недостатка в женском внимании он не испытывал. Был там и мрачный Джон Донн, секретарь Эджертона и член последнего парламента. Он угрюмо ехал в хвосте и, кажется, не слишком-то рвался поскорее оказаться в доме своего хозяина. В Чизике он выглядел вполне жизнерадостным, однако же с каждой милей, приближавшей его к Хэрфилду, его длинное лицо вытягивалось еще больше.

Поездка позволила нам в полной мере насладиться великолепием английского лета. Пестрое разноцветье сменило в лугах нежные весенние оттенки, и птенцы уже становились на крыло, уверенно спархивая их своих гнезд. Двери деревенских домов были распахнуты настежь, и хозяйки развешивали белье на заборах. Мальчишки в полях практиковались в стрельбе из лука. Лето всегда было порой деревенских фестивалей, и по пути мы таких повидали. Оно также было порой свадеб, и я однажды даже заметила вдалеке свадебную процессию, направлявшуюся через поля в каменную церквушку. Все зеленело и колосилось, и нынешний урожай обещал положить конец череде тощих лет.