– Бога ради, мадам, к тому времени, когда мы узнаем, что они высадились, вы выглянете в окно и увидите испанские шлемы! Умоляю вас, позаботьтесь о себе. Если вас так мало заботит ваша собственная участь, подумайте хотя бы о тех солдатах и моряках, которые рискуют своими жизнями, чтобы спасти вашу!

Как он посмел бросить мне в лицо подобное обвинение?

– Судьба Англии заботит меня куда более моей собственной жизни, – парировала я. – Я настаиваю на этом, если это придаст людям мужества сопротивляться.

Я не могла позволить, чтобы меня отодвинули на второй план, сделали бесполезной зрительницей.

– Я желаю видеть, как будет разворачиваться битва, своими глазами, – потребовала я. – Я хочу отправиться на южное побережье, где смогу следить за происходящим, а не трястись от страха в убежище где-нибудь в центральных графствах.

Да, я поеду и буду наблюдать за всем своими глазами. Это ожидание, эти новости из вторых и третьих рук – все это было невыносимо.

– Это не храбрость, а безрассудство.

– Я могу быть там через день.

– Нет, нет! Совет никогда не даст разрешение. – На лице его отразилось страдание. – Вы не можете, вы не должны рисковать вашей особой. Какой подарок для испанцев! Если они убьют вас, то могут выставить вашу голову на потеху всему войску. А если схватят, то отправят в Ватикан в оковах. Как это поможет вашим подданным?

– Четвертование Уильяма Уоллеса отнюдь не повредило его наследию в Шотландии. Даже напротив. – Я вздохнула. – Сегодня по темноте я все равно никуда не поеду. Отправляйтесь обратно к вашим войскам в Виндзор – без меня.

Он не мог ни приказать мне, ни заставить. Ни один человек не имел права мной помыкать. Раздосадованный, Хансдон сжал губы в тонкую ниточку и поклонился.

– Дорогой кузен, я всецело вам доверяю, – сказала я. – Несите вашу службу в Виндзоре. И пришла пора армии графа Лестера собраться в Тилбери. Я отдам распоряжения.

<p><strong>7</strong></p>

Как только он ушел, Кэтрин разве что руки не начала ломать.

– Если он так мрачен, значит положение дел хуже, чем он сказал! Отец не любит лишний раз никого волновать.

– Я это знаю, – заверила я. – Я все поняла, когда он, вопреки своему обыкновению, не стал браниться и сквернословить.

Хансдон любил вставлять в речь крепкие солдатские словечки, и его нимало не заботило, что об этом думают окружающие. Однако сегодня он был слишком потрясен, чтобы разговаривать в своей обычной грубоватой манере.

– Кто может знать, что происходит на самом деле? Вот в чем беда.

Тридцать лет я была королевой и теперь, в этот час наивысших испытаний, блуждала в потемках и не могла повести за собой свой народ. Я выглянула в окно. Маяки больше не горели. Они сделали свое дело.

На следующее утро нас приветствовало необычное зрелище: сэр Фрэнсис Уолсингем в латах. Он неуклюжей походкой явился в мои покои, лязгая железом. Шлем он нес под мышкой.

– Ваше величество, вы должны перебраться в Лондон, в Сент-Джеймсский дворец, – объявил он. – Там защитить вас будет проще, чем здесь, в Ричмонде. Хансдон передал нам, что вы отказываетесь скрываться в деревне. Но в Сент-Джеймс вам перебраться необходимо. Хансдон с его армией в тридцать тысяч человек сможет оборонить город.

– Мой мавр, почему вы в таком виде? – спросила я.

– Я готовлюсь к битве, – отвечал он.

Я с трудом удержалась от смеха:

– Вам когда-нибудь доводилось сражаться в латах?

– Нет. Но нам не доводилось делать очень многое из того, к чему необходимо подготовиться сейчас, – сказал он.

Я была глубоко тронута тем, что он пошел на это – он, человек, чьим оружием в силу рода его деятельности всегда был разум, а не железо. Следом за ним в покои вошли Бёрли и его сын Роберт Сесил.

– Ну, мои добрые Сесилы, а ваши латы где? – осведомилась я.

– Ну, какие мне с моей подагрой латы, – ответил Бёрли.

– И мне с моей спиной, – смущенно произнес Роберт Сесил.

Разумеется. Как же я сама не подумала? У Сесила-младшего был искривлен позвоночник, хотя, вопреки утверждениям его политических противников, горбуном он не был. Злые языки утверждали, что в младенчестве он упал и ударился головой, но это была явная ложь, ибо голова его не только выглядела совершенно невредимой, но еще и служила вместилищем блестящего ума.

Внезапно у меня возникла одна идея.

– А можно быстро сделать для меня кирасу и шлем?

– Но с какой це… думаю, да, – сказал Роберт Сесил. – Гринвичская оружейная мануфактура способна работать очень быстро.

– Отлично. Я хочу, чтобы к завтрашнему вечеру они были готовы. И еще меч подходящей для меня длины.

– Что вы задумали? – встревожился Бёрли.

– Я собираюсь отправиться на южное побережье, возглавить тамошних новобранцев и своими глазами посмотреть, что происходит на море.

– Хансдон же объяснил вам, почему это невозможно, – вздохнул Уолсингем.

– Я настаиваю на том, чтобы выступить вместе со своими войсками. Если не с новобранцами на юге, то в Тилбери, когда соберется главная армия.

– А пока, мадам, вам необходимо перебраться в Сент-Джеймсский дворец, – сказал Бёрли. – Пожалуйста!

– Я привел для вас белую лошадь, – подал голос Роберт Сесил.