Читаем Эльфы и их хобби полностью

Фортинбрас Стукк сидел за главным столом – прямо напротив заваленного огромной каменной глыбой входа в могильник. Там, в конце длинного коридора, лежал в погребальной камере эльф. Лежал, как тогда, в спальне собственного дома, вытянувшись на спине, только укрыт был не серым шерстяным одеялом, а грудами белых цветов: известно ведь, что цвет траура у эльфов – белый. Белые же – то ли седые, то ли от природы такие, кто знает? – волосы, еще недавно свободно ниспадавшие на плечи, были схвачены золотым обручем, и надо лбом источал тихое сияние желтый дымчатый топаз, в незапамятные времена добытый гномами в недрах Кернгормского хребта, что в далекой Каледонии. Как требовал того древний обычай, под правую руку Луэллину положили обнаженный меч – такой же древний, как его владелец, и так же молодо блестящий, как сверкали еще совсем недавно эльфийские глаза. С другого бока вытянулся в рост хозяина длинный тисовый лук со спущенной тетивой; колчан со стрелами поместился поперек дубового ложа в ногах. Таким запомнил Луэллина Фортинбрас Стукк – и другим вовек уже не увидит.

Однако Фортинбрас не тосковал – как не оплакивали эльфа и остальные, собравшиеся тут. Ведь когда уходит из жизни друг, надо радоваться, что он был, а не горевать, что его больше нет. Радоваться – и вспоминать его с легким сердцем.

Они и вспоминали. Каждому нашлось, что рассказать и что послушать. Еще бы: ведь любой из них появился на свет, когда Луэллин уже давным-давно был столь же изначальной принадлежностью здешних мест, как Фернейская скала, о которую день и ночь разбиваются морские волны.

Но Фортинбрас понимал: потом неизбежно настанет момент, когда захочется послушать не рассказанное, но записанное. То, что уже отлилось в форму, которая останется навсегда. То один, то другой станут подсаживаться к его столу и просить: «Прочти что-нибудь… – или: – Прочти о…»

И тогда Фортинбрас Стукк, прополоснув горло глотком вина, откроет Книгу – толстый, в полторы ладони, том, обтянутый нежнейшей кордобской козьей кожей.

Эту книгу начал писать еще прадед его прадеда, и она передавалась из поколения в поколение – так что сам Фортинбрас был шестым из ее авторов. Тончайшая бумага была испещрена не типографскими литерами, но – совсем не в духе века – словами, написанными от руки шестью разными почерками, в которых явственно проступало наследственное сходство. Фортинбрас понимал, что рано или поздно монополии его рода придет конец, и, будучи растиражированной, она под каким-нибудь претенциозным заглавием вроде «Книга Луэллина, Учителя Мудрости, последнего эльфа из Атлантиды», украсит книжную полку едва ли не в каждом доме – рядом с великим творением легендарного Бильбо Бэггинса. Впрочем, это еще когда будет! Хорошо бы не дожить… А пока… Да, книга завершена, поставлена последняя точка. Но покуда она еще принадлежит ему и только ему, и он один вправе читать с ее страниц.

Фортинбрас как в зеркало Галадриэли смотрел. Или – Шалот? Да орк с ним! Не важно. Важно, что к столику его в этот самый момент подсел юный Сэмюэль Пингль из Эшуорфа. Не в пример остальным облаченный не в сюртук, а в совершенно не приличествую случаю куцую визитку, он, перехватив Фортинбрасов взгляд, чуть пожал плечами, чуть развел руки и обезоруживающе улыбнулся:

– Я ж века сын…

И в этом был весь господин Пингль. Или принимай, каков есть, или не принимай вовсе. Фортинбрасу он все-таки был симпатичен.

– Мы тут со стариной Переслегинсом поспорили, – начал Пингль, – сколько же все-таки Луэллин тут прожил? Я говорю, лет пятьсот. Он – всю, мол, тыщу. Заложились на десять синеньких. Что там у тебя в Книге на сей счет? Кто прав?

– Вот, слушай. – Фортинбрас открыл том. – Это в самом начале. «В год тысяча триста сорок второй от восшествия на престол последнего из Великих Королей, на четвертой гебдомаде великого мрака, пришедшего с запада, к Загогульному мысу, что лежит в пяти лигах от маяка севернее маяка Край Тьмы, прибило корабль мертвецов. Он был эльфийской постройки, которую сразу же выдавали глазу изящные обводы, но весь почернел, а борта казались изъязвленными. Не уцелело ни одной мачты, а доски палубы были проломлены во многих местах, и на дне трюма лежали камни, будто выпущенные гигантской катапультой. Все на корабле были мертвы – и двадцать семь верзил, и оркова дюжина гномов, и даже пара хоббитов, один очень старый, а другой сравнительно молодой. И лишь единственный эльф еще подавал признаки жизни. Его перевезли…» Впрочем, это уже неважно. Как видишь, Сэмми, это было шестьсот тридцать один год назад. Так что врете вы оба.

– Но я все-таки ближе к истине, – рассмеялся юный Пингль. – А Переслегинс врет всегда, привычка у него такая. Пойду, скажу ему, что выиграл. Ну, скажем, процентов на семьдесят. Так что семь синеньких с него, – и Сэмюэль испарился, будто и не бывало.