Читаем Эль-Ниньо полностью

По ходу фильма маленькие зрители тихо переговаривались, пытались растолковать друг другу непонятные моменты. Жалко только, что я ничем им помочь не мог. Некоторые эпизоды оказались неожиданно смешными — например, когда перед походной колонной марширующих русских солдат вышли плясуны-ложечники и принялись выделывать коленца, все мои зрители покатывались со смеху. Или когда Коленька Ростов убегал от неприятелей через заросли — в этот трагический, наполненный антивоенным пафосом момент все, кто находился перед экраном, предавались безудержному веселью.

Дед тоже смотрел, он сидел на песке, окруженный малышней, и смеялся вместе со всеми. В рейсе его в кино было не затащить.

Когда совсем стемнело, и фильм подходил к концу, на Пляже появились несколько женщин. Их темные силуэты застыли у «пограничной линии», не пересекая ее. Это были мамаши, которые пришли за детьми, они терпеливо ждали, когда сеанс закончится. Напрасно я махал им рукой, приглашая подойти ближе. Женщины не двигались с места.

Уже пошли финальные титры, а дети сидели неподвижно и все еще смотрели на экран. Пленка закончилась, экран стал белым и превратился в часть звездного неба, в гигантскую четырехугольную планету, сияющую отраженным светом.

Зрители начали оглядываться на меня.

— Это все! — сказал я. — Конец! Финито! Идите домой! Спокойной ночи!

Кто-то из старших ребят произнес отрывистую фразу. Женщины за «пограничной чертой» призывно загалдели. Зрители вскочили с мест и с радостными криками бросились к мамашам. Ко мне подошли Альваро и еще один паренек, одетый в военную куртку, такой же бровастый и большеглазый, как Альваро, только выше его на две головы и очень серьезный. Старший брат, сразу определил я.

Паренек по-взрослому пожал мне руку и представился:

— Хосе!

Я назвал свое имя.

Хосе заговорил по-испански, я разобрал только «грасиас» и «сеньор Костиа». В ответ я развел руками. — Не понимаю, но компрендо, сорри. — Про продукты спроси! — крикнул мне издалека Иван. Я не стал ничего спрашивать. Мы еще раз пожали друг другу руки и разошлись, довольные знакомством.

На следующий вечер, едва начало смеркаться, на Пляже около Лагеря появилась стайка ребятни. Они смеялись, хлопали в ладоши и выкрикивали: «Синема! Синема!». Я, как мог, попытался объяснить, что у нас только один фильм, других нет, но тщетно, крики «Синема!» от этого становились только громче. Чтобы не обидеть публику, пришлось снова подключать аппаратуру и крепить экран.

Я думал, когда фильм начнется и зрители увидят, что эта все та же первая серия «Войны и мира», они поймут, что у нас сложности с репертуаром и, может быть, даже не станут досматривать фильм до конца. Не тут-то было. Маленькие зрители снова с замиранием следили за объяснением Пьера с Элен, снова веселились вместе с плясунами-песенниками и покатывались со смеху от негероического бегства Коленьки Ростова. А на следующий вечер к нам опять пожаловала делегация с криками: «Синема!». Честно говоря, я был в замешательстве. Однако у Шутова и на этот случай нашлась теория: «Это же элементарно, старичок. Есть, как минимум, два объяснения. Первое — инерция повторяющихся событий. Любая последовательность повторяющихся событий, как грузовик, груженный лесом, имеет свою инерцию. То есть остановить ее не так-то просто. Если показываешь один фильм по сто раз, то тебя, как грузовик, уже не остановишь. Хоть ты и сам хочешь остановиться, но не можешь. Второе объяснение…». Второе объяснение умного кока я не успел дослушать, нужно было показывать кино.

После сеанса Альваро и Хосе снова подошли ко мне, чтобы пожать руку, я знаками показал, что хочу немного прогуляться с ними, проводить. Возражений не последовало. Мы пошли вдоль берега, пытаясь разговаривать. Я спросил, есть ли у них еще братья или сестры. Выяснять пришлось жестами, потому что я не знал, как по-испански «братья» и «сестры». Выходило, что у них было еще два маленьких брата. Я сказал, что у меня есть сестра и племянницы. Очень-очень далеко. Мы поравнялись с вытащенными на берег лодками. Альваро и Хосе остановились. Хосе по-хозяйски легонько пнул ногой борт одной из лодок, словно проверяя его на прочность.

— Мучо пескадо… — составил я корявую испанскую фразу, желая поинтересоваться, много ли они ловят рыбы.

— Си, грасиас, — улыбнулся Хосе. Возможно, он подумал, что я желаю ему хорошего улова. Я переформулировал вопрос, получилось еще корявее:

— Пескадо буэно?

— Си, грасиас, — снова улыбнулся Хосе.

Тогда я решил взять быка за рога:

— Возьмите меня с собой на рыбалку! Я и ты, и твои товарищи на лодке вместе. Компрендо?

Хосе удивленно вскинул брови и покачал головой. Он не понимал.

— Я и ты! — я показал пальцем. — В море! Пескадо!

В черных глазах Хосе промелькнуло замешательство.

— Но песка, — сказал он. — Ноче! — он поднял руки к темному небу.

— Не сейчас! Завтра! Маньяна!

— Маньяна! — наконец-то сообразил Хосе. — ОК!

Маньяна! Какое же прекрасное слово! Маньяна! Маньяна! От радости я обнял Хосе. Он рассмеялся и что-то сказал брату. Они считали меня чудаком. Пусть! Зато завтра я иду в открытое море!