Читаем Эль-Ниньо полностью

После сеанса я сложил бобины с пленкой в коробки и накрыл аппарат брезентовым чехлом. Времени было около одиннадцати, спать не хотелось, и я поднялся на капитанский мостик. Я часто так делал. В это время нес вахту третий помощник капитана Юра Масальский, которого все называли Трояком. Сам Юра на это прозвище обижался. Парень он был здоровый, больше центнера живого веса, вечерами технично колотил на палубе боксерскую грушу, поэтому его обиды принимались во внимание. Трояком его называли за глаза. Он и его прозвище удивительно подходили друг другу. Трояк, три рубля, — символ мелких земных удовольствий. Это бутылка вина и легкая закуска, или поездка на такси, или поход с девушкой в кафе-мороженое, или взятка швейцару для проникновения в ресторан. Короче, все то, что так любил Юра в жизни на берегу и по чему душераздирающе тосковал в море. Несмотря на внушительные габариты и привычку к боксерским упражнениям, он имел внешность избалованного барчука. Пухлые румяные щеки, на которых не принималась щетина, купидонские кудри, маленькие мягкие ладони. Человек с такой наружностью просто обречен быть лентяем, и Трояк был им — жизнерадостным, неисправимым лентяем.

Промысловые работы заканчивались с заходом солнца. «Эклиптика» ложилась на ночь в дрейф, и Юра к концу своей вахты томился от безделья и одиночества.

— А, студент! — обрадовался он, заметив меня у входа в рубку. — Проходи. Кофе хочешь?

Я еще не оправился от дурноты и нетвердой походкой прошел внутрь. Налил себе кофе, нашел самое устойчивое к качке положение тела, утвердился, отхлебнул, обжигаясь, и приготовился слушать. Я знал, что говорить самому почти не придется, Трояк намолчался за долгие часы вахты.

— Из всех искусств, етить, для нас важнейшим является кино, — прохрипел он, изображая капитана. — Хотя кино у нас, етить, одно.

Я посмотрел на море сквозь окно рубки. Ветер поутих. Пологие длинные волны катились по инерции. На небе, повторяя движения судна, широко раскачивалась молодая луна с выводком мелких звезд.

Кофе бодрил. Я подошел к выходу на крыло мостика, вдохнул свежий соленый воздух. Глаза быстро привыкли к прозрачной темноте. По неизжитой сухопутной привычке взгляд заскользил вдоль горизонта в поисках чего-нибудь кроме воды и неба. Бесполезно. До ближайшего берега миль двести. И берег этот — перуанский. Занесло вас, Константин Владимирович.

Трояк глотнул кофе и громко прочистил горло. «Сейчас про женщин говорить начнет,» — догадался я.

— Как там дела у Наташи Ростовой? — последовал вопрос. — Все скачет?

— Угу, — кивнул я.

— Была у меня раз история с такой вот, — начал Трояк. — Света звали. Давно. Еще курсантом был, — он достал пачку «Космоса», ловко вышиб сигарету. — Попал, короче, в одну компанию. День рождения чей-то, или еще что. Как там оказался, уже не помню. Помню, слишком умные кругом все были. И разговоры соответствующие. Типа кто у них там гений, а кто говно. Я сижу скучный, сам себе наливаю. Вижу, студенточка рядом сидит, молодая совсем, лет семнадцать. Я ее еще с самого начала заметил, салату положить предложил, — очечки, нос курносенький, бюстик так себе, — Трояк чиркнул спичкой и закурил. — Короче, я и забыл про нее. Сижу, наливаю. Переживаю, что увольнение — коту под хвост. Яйцеголовые совсем распоясались, я уже ни слова не понимаю, чего они травят. Смотрю по сторонам, вижу опять — очечки, носик, бюстик — вроде ничего. Не Ким Бесинджер, конечно, но изюминка есть, как-то уж больно все одно к другому подходит. Она тоже на меня смотрит. «Скучно, — говорит, — правда? Вульгарный, говорит, экзистенциализм». Я говорю: «Еще бы!», киваю с пониманием, мол, чего с них взять. А она: «Вы читали Ричарда Баха?». Я: «Конечно, милая, это ж мой любимый писатель!», и сам — раз, ей руку на коленку…

«Руку на коленку! — мысленно поразился я. — Так просто!»

Вспомнил, как провожал Лену за день до моего отъезда в Калининград. Мы шли под руку через парк. Разговаривали о всякой чепухе, о собаках, об учебе, о книгах. Только что прошел дождь, пахло цветами и бензином, кругом были лужи. Лена боялась замочить туфли. Когда у нас на пути возникала большая лужа, она легко вскакивала на бордюр и, балансируя, шла по нему. Я шлепал рядом по воде, поддерживал ее за руку и иногда за талию. Скользящая упругость тела под тканью платья путала мысли. В голове вертелось: «Остановиться и поцеловать, остановиться и поцеловать…».