Читаем El creador en su laberinto полностью

Пустые глазницы мертвеца смотрели на меня, а я не мог отвести взгляда. Они забрали его глаза, забрали скальп, и всё это случилось прежде, чем Иаго испустил дух. Он смирился с судьбой, как пристало истинному христианину в подобный час. Страшные женщины издевались над его телом, ещё дёргавшимся в конвульсиях, прежде чем мужчины подняли на дерево то, что осталось от храброго сына Испании.

Впереди была ночь, и не приходилось сомневаться, что на рассвете — мой черёд. Последняя ночь, жуткая и лишённая всякой надежды. Ночь, наполненная светом костров, дьявольскими индейским плясками, исступлёнными воплями и боем барабанов. Истинно сатанинское зрелище развернулось пред взором автора сих строк.

Кажется, безумие наконец добралось и до меня. Чудилось, будто вырезанные глаза тыквы, что валялась под трупом Иаго, вспыхивали огоньками. А после засветились ровным светом. И слышал я голос изнутри тыквы: «Jack-o’-lantern… Jack-o’-lantern…». Постепенно он становился отчётливее.

— Светильник Джека, Рауль. Я — Светильник Джека. Я проведу тебя долиною смертной тени: страшишься ли ты зла, смертный?

Только вышло, что не я один слышал это. Часовой кроа оказался привлечён шумом: тыква тут же замокла, глаза её погасли. А индеец обратился ко мне на языке, подобном наречию нунтуров: он грубо велел молчать и насмехался над белыми людьми, что принесли в их земли Бога — ложного, по мнению язычника.

И тогда услышал я иной голос. Он прозвучал сверху — с дерева, на котором болталось тело каталонца. Голос самого Иаго, к которому я уже успел привыкнуть:

— Глупцы... Не Бога я принёс вам, но саму Тьму.

И клянусь, что это было истинной правдой: потому как всё, что случилось после, сотворить мог лишь Сатана. Я не посмел бы поведать подробности ни одному священнику на исповеди. Я боюсь вспоминать то, что увидел, но не могу забыть. Скажу лишь одно: кроа сполна получили заслуженное, и весь ужас, сотворённый ими с нунтарами — лёгкая смерть в сравнении со случившимся той ночью, 31 октября 1563 года.

Это звучит как безумие и ересь, но поверьте: мне нет никакого смысла лгать этому дневнику. Трудно подобрать слова. Я не могу сказать, убивал ли их сам Иаго, или Дьявол в его обличии, или кто-то другой. «Jack-o’-lantern, Jack-o’-lantern» — единственные слова, что звучали среди криков боли и ужаса. Если и правда враг рода человеческого сотворил это, то что же: сила, вечно желающая зла, совершила той ночью благо. Это была справедливая месть.

Кроа по-прежнему пугали меня, но тени, что кружились над лагерем, были страшнее. Стрелы и копья оказались бесполезны против призраков. Я видел, как Иаго шагал меж тел, раздираемых неведомыми силами. Слышал, как трещали кости, и чуял запах горящей плоти. Индейцы бросались кто куда, но нигде не находили спасения. Их шаман корчился в муках, бессмысленно взывая к своим жалким духам, и их женщины выцарапывали собственные глаза.

А потом Иаго освободил меня от пут. Я боялся смотреть ему в лицо, да оно и было сокрыто мраком, даже когда огонь освещал тело. Ярость Господа, обрушившаяся на Содом и Гоморру, не сравнилась бы с яростью Дьявола, которую видел я этой ночью.

Иаго вложил в мои трясущиеся руки аркебузу.

— Я не смею забрать их вождя, Рауль. Он твой. Дай волю гневу, не страшись смертного греха: убей его.

Вождь кроа убегал из лагеря на коне, а я заряжал своё оружие. Тело будто совершало каждое движение само, не повинуясь воле. Я засыпал в ствол порох, вогнал следом круглую пулю с матерчатым пыжом и взвёл кремнёвый замок, столь редкий в Новом Свете. Этот щелчок, хорошо мне сегодня знакомый, никогда не звучал так сочно.

— Она смотрит она тебя, Рауль. Она ждёт.

Быть может, Титуба и правда видела меня в этот миг. Я же видел только своего врага. Видел его в ночи так ясно, будто это было днём.

Он скакал быстро, стараясь скрыться во тьме, и расстояние казалось уже слишком большим. Бог или Дьявол направлял мою руку и даровал небывалую меткость глазу, но так или иначе — пуля настигла врага. Одним выстрелом я ссадил вождя с лошади. Всё было кончено.

***

Я не видел больше Иаго и никогда не вернулся в Сан-Мигель. Из города я уезжал, чтобы умереть, и раз уж остался жив — то волею Небес или Ада, но это означало начало новой жизни.

В те годы мне не был знаком каталанский язык, но теперь понимаю куда больше. Llum — так они называют lampara, лампу или светильник по-нашему. А тыква, calabaza по-испански — для каталонцев carbassa. Что до имени «Иаго», имени самого Иакова Компостельского, святого патрона Испании — то Джеком его и назвали бы в тех местах, о которых каталонец рассказывал. Не мне, пожалуй, рассуждать об этом мрачном символизме. Не мне судить, кем был Иаго Карвасса и почему он решил прийти на помощь.