Потерять дорогого тебе человека в миллион раз больнее, чем услышать о гибели миллиона неизвестных тебе людей. Бесконечно больнее. Чувствуя эту правду как боль, молнией раскалывающую его голову, мог ли он отвергнуть дар, предложенный ему Бертрамом? Есть ли хоть малейший шанс, что Бертрам действительно нашел средство от медленного зла, как может он, Данло, отказывать благословенным алалоям в даре жизни?

— Нам пора идти, — сказал Бертрам. — У нас еще много дел до полуночи. Скажи, что поможешь нам, и ты улетишь с Таннахилла, имея при себе лекарство от Чумы. Но этот дар мы можем предложить тебе только теперь — завтра будет поздно.

— Нет.

— Что нет?

— Я отвечаю: нет. — Данло прижал флейту к пылающему лбу, но глаза его смотрели на Бертрама ясно, холодно и неподвижно. — Я не могу вам помочь и не стану.

— Подумай как следует!

— Завтра я пройду последнее испытание.

— Не делай этого!

— Я взгляну на небесные огни внутри себя…

— Будь ты проклят, пилот!

— …И сохраню разум.

— Будьте прокляты вы все, неверные, грязные наманы!

Бертрам очень резво для своего возраста вскочил на ноги и встал, держа подушку перед собой, как щит.

— Звезды тоже живые, — прошептал Данло. — Они глаза Бога, благословенные звезды.

— Ты сумасшедший! — взвизгнул Бертрам. — Но завтра твое безумие тебя не спасет. И Харра тоже. Ты думаешь, что стены этого дворца защитят тебя, но твоя программа уже написана, и скоро она остановится, пилот, — очень скоро и очень внезапно!

— Уйдите, пожалуйста, — тихо сказал Данло. — Уйдите.

Бертрам снова выругался, потряс подушкой перед Данло, а потом с воплем досады и ярости кинул подушку в клетку с попугаем. Он промахнулся, но подушка одним углом все-таки задела клетку и сбила ее с подставки. Закричал попугай, взвихрились яркие перья, и клетка рухнула на пол. Данло метнулся подхватить ее, но не успел. На миг он испугался, что красивая птица пострадала или убилась, но попугай тут же заверещал и запрыгал в опрокинутой клетке, радуясь, что привлек к себе внимание, и намекая, что не прочь бы получить орех.

— Зачем вы это сделали? — спросил Данло.

— Нам не понравилось, как птица на нас смотрит.

— Но ведь это же только птица. Благословенная птица.

— Эта паршивая тварь тебе дороже, чем собственный народ!

Тут в Данло что-то сломалось. Забыв свой обет не причинять вреда ни одному живому существу, он схватил стальную подставку от клетки и, ослепленный ненавистью, которой боялся пуще всего во вселенной, собрался обрушить увесистый стержень на голову Бертрама.

— Ты тоже убийца, верно, пилот? Как вся твоя семейка — воин-поэт рассказал мне про твоего отца. Видно, эта программа и для тебя написана.

— Вон отсюда! — Данло, стоя со стальной палкой в одной руке и шакухачи в другой, указал на дверь. — Вон.

— Теперь все зависит от тебя. — Теперь Бертрам говорил с явным намерением задеть побольнее, что было его излюбленным занятием. — Ты заявляешь, что ищешь мира. Ты полагаешь, что несешь свет, и надеешься помешать звездам взрываться. Но неприкосновенных звезд нет — они все уязвимы.

Даже нараинское солнце. Даже звезда Невернеса.

Данло, не желая этого слушать, бросил стержень и дунул в мундштук флейты, издав режущий уши звук.

— До свидания, пилот. Увидимся завтра в Небесном Зале.

Сказав это, Бертрам Джаспари, главнейший старейшина Вселенской Кибернетической Церкви, вышел за дверь. Данло снова водрузил клетку на подставку и вернул на место подушки. Выпив чашку холодного чая, он поиграл попугаю на флейте, чтобы успокоить его и сделать ему приятное. Он играл не только для птицы, но и для своего народа, для алалоев, и это был не реквием, а гимн надежде. Он смотрел на небо за окном и играл звездам. Он играл долго, и ненависть ушла из него, а в глазах не осталось ничего, кроме света.

Глава 22

НЕБЕСНЫЕ ОГНИ

Смелей не знаю я созданья:

Ведь он всегда готов

В чужое странное сознанье

Войти без лишних слов.