Читаем Экспресс-36 полностью

Газета «Форойс», пережившая за свою долгую историю две волны массовой еврейской эмиграции из Европы — на рубеже XIX–XX веков, после погромов в царской России, и после Второй мировой войны — и по-своему помогавшая тогда иммигрантам пустить корни в новой почве, почти не заметила поток евреев, устремившийся сюда с начала 1970-х и достигший пика в 1990-е. Основной причиной к тому послужил, разумеется, язык. Евреи из развалившейся советской империи прибывали в «страну Колумба» с русским языком на устах и вполне правомерно стали именоваться русскими евреями.

Большинство из них поселились в различных районах Бруклина, но многих, в особенности одесситов, тянуло поближе к воде — на Брайтон-Бич. Песчаные пляжи, заполоненные нахальными чайками, шум прибоя, который одновременно и возбуждает, и убаюкивает, воздух, пропитанный запахами рыбы, крабов, водорослей и пронизанный солнечным светом, — все это, да к тому же еще смешанное с тысячами других ингредиентов — человеческих чувств, мыслей, шуток, жестов и слез, вырабатывало здесь уникальный, неповторимый бальзам, который ни одному новоприбывшему ни в одной американской аптеке не достать даже по знакомству.

Еще в Израиле мне не раз приходилось слышать: Брайтон — не Бруклин, Бруклин — не Нью-Йорк, а Нью-Йорк — не Америка. Но раз уж начинают сей перечень именно с Брайтона, так что-то за этим, вероятно, кроется, и, прежде чем вступить в великую страну Америку, нужно сначала обязательно пройти знаменитый beach — берег.

Человеческая память коротка, и те, кто перебрался из иммигрантского Брайтона дальше, через Бруклинский мост — и на все четыре стороны, порой забывают, откуда начали свой путь.

Брайтон-Бич — это пограничье между потерянной старой родиной и новообретенной потерянностью. Человек, придумавший уложить здесь вдоль океанского берега деревянный настил, был, несомненно, далеко не глуп. Тем самым он хотел сказать приезжающим сюда «искателям счастья»: вот вам пол, а четыре стены и крышу над головой вы должны построить собственными руками…

Про день, который я выбрал для прогулки по Брайтон-Бич, у нас сказали бы: «Хороший хозяин и собаки из дому не выгонит!» Но все-таки я был не единственный, кто без всякого принуждения пришел к океану, чтобы проветрить голову. Людей помоложе в такое время встретить на побережье трудно, и не только из-за скверной погоды — им нужно думать о других вещах: о заработке, карьере, о том, чтобы самим на ноги встать, да еще и детей своих вытянуть… Разве что забредет сюда какая-нибудь влюбленная парочка — обособленные от всего мира, ищут они средь бела дня звезды на сером нахмуренном небе. И звезды свои они, несомненно, найдут.

А вот кто, подобно шумным чайкам, чувствует себя здесь как дома, так это старая гвардия — пенсионеры. Холод и ветер их не пугает. Натянув вязаные шапочки до самых бровей, рассаживаются они на двух длинных скамейках, придвинутых к стене высокого здания из красного кирпича. Там, по ту сторону океана, каждый из них, вне всякого сомнения, был большой шишкой, воевал и строил, реализуя всякий раз новую программу, принятую очередным партийным съездом, работал, не жалея пота и крови — раз приказали, значит надо! — дожил наконец до пенсии и… живет нынче в Бруклине по так называемой «восьмой программе» для малоимущих, щедро выделенной ему и таким, как он, американским правительством — вместе со свободой, которой там, в далеком отечестве, непрерывно пугали; свободой, которой в Америке он боится уже сам.

Я знаю их всех, хотя и вижу в первый раз. Все они похожи друг на друга, но, разумеется, не внешне: сформировались в одно время, и единый отпечаток лег на их лица. Я знаю их, потому что все они похожи на моего покойного отца — на своем веку немало помучившегося, в тюрьме отсидевшего, от власти пострадавшего, но земле, в которой остался навечно, преданного до последнего вздоха…

И я совсем их не знаю, как не знал и собственного отца, потому что каждый раз, когда он собирался рассказать мне о себе, его горло словно стягивала петля пережитого.

Освободительная волна незадачливой и беспутной перестройки выбросила их на различные берега: в Израиль и США, Германию, Канаду, Австралию. Их дети и внуки боролись за свободную эмиграцию, за «воссоединение семей». Но, когда эта борьба увенчалась успехом, еврейские семьи начали разделяться и распадаться, расползаться — кто на восток, а кто на запад… Теперь сидят они, пенсионеры, на скамейках своей иммигрантской старости и мечтают еще раз повидаться с сыном или дочкой, с внуком или просто хорошим другом.

Не следует, однако, думать, что сидят они так целыми днями и клюют носами. Они по-прежнему недовольны жизнью, они больны хроническим недовольством — тем странным заболеванием, которое упрямо плодит великих музыкантов, актеров, врачей, ученых…

Существует, конечно, разница между волчьей жизнью там и «вэлферной» жизнью тут. Там самым страшным проклятием было: чтоб ты жил на одну зарплату, — тут же это проклятие звучит так: чтоб ты жил на один «вэлфер»!